– Кто ее знает. Может, хотела привлечь твое внимание к своему счастью. Явно же чокнутая, – отмахнулась Ирина. – Мам, с чего ты про облезлую чернобурку вспомнила? Лето на дворе.
– Не знаю, – сердито бросила мать. – У тебя вид какой-то изможденный, навеял. Нет, ну скажи, почему она именно мне решила нахамить?
– Да потому, что ты одна там стояла! Потому что не рыкнула сразу: «Убери эту облезлую шкуру, иначе я на нее сметану вылью». Хватит изводиться. Ма-ам, птицы!
– Какие еще птицы?
– Вспомни, мне было лет девять. Вам с папой постоянно задерживали зарплату, и у нас с тобой осталось несколько рублей на полбуханки черного. Есть хотелось. Тоска. Я увязалась с тобой в супермаркет. И ты всю дорогу говорила, как нарежешь хлеб тонкими полосками, натрешь чесночком и румяно обжаришь в подсолнечном масле. Мне стало казаться, что мы сорвались из дома ради какого-то деликатеса от пресыщенности. А в магазине, будь прокляты наши торговые точки, с одним хлебом долго ждали в очереди. Какая-то стерва набила корзину колбасами, сырами, шоколадом, вином. И выкладывала все медленно, и расплачивалась, будто сонная. Потом нас же и обхамила без повода. Я сразу сникла: хлеб был хлебом, нищета нищетой. На обратном пути мы вдруг услышали птичий щебет, мощный такой, жизнерадостный. Ты засмеялась: «Март!» Мы завертели головами – откуда? И увидели прямо перед собой голый куст, а на нем – множество чирикавших воробьев. Что ты тогда сказала?
– Не помню, – вздохнула мать, которой эта длинная сентиментальная мура представлялась бессмыслицей.
– Ты развеселилась: «Этот куст в жизни важнее, чем все суки с корзинами жратвы. Они и злые такие потому, что питаются неправильно». Я же у тебя училась.
– Словам «суки» и «жратва»? Не верю. А в остальном… Когда ты была маленькой, я держала себя в руках. Показывала, как надо реагировать. Когда хотелось крикнуть «черт с ними!», спокойно говорила «Бог им судья». Воспитывала, если хочешь. Но на самом деле мне было и обидно, и больно, и зло брало. И разораться тянуло страшно. Сейчас, бывает, ору, когда твоего папы рядом нет. Устала прощать. Думаю, всю жизнь поощряла хамов, вместо того чтобы давать отпор.
– Это ты-то поощряла? Твоим-то умом и сарказмом? Давно в овечки безответные записалась?
– Нервы вконец истрепаны, – потупилась мать, но по увядающему лицу скользнула гримаска удовлетворения вопросами.
И прорвало запруду. Она начала рассказывать, сколько душевной боли испытала. Дочь завороженно слушала, но про себя отмечала, что и это уже сама чувствовала, и тем страдала. Все муки были ей знакомы, даже никчемность, даже беспросветность. Энергичное выражение сочувствия кивками и возгласами матерью охотно принималось. Но когда Ирина вставляла слово понимания, она отмахивалась, дескать, куда тебе ТАКОЕ вынести, не примазывайся ко мне. Наконец твердо сказала: