— Они же Распятому отданы! Соображаешь, что делаешь?!
— Читал я, что Брендан, предок Малха-махинника вообще монахом был… И что? Вернутся они к вере исконной славянской! Или сомневаешься, княже?
Ратибор почесал подбородок, потом хлопнул в ладоши:
— Быть посему. Значит, договорились. Завтра же скажем сему рыцарю, что готовы мы дела с его Орденом иметь. Мы им — серебро, сколь требуется…
— Осторожней, княже. Аппетиты в Европе немеряные…
— Да, верно…
Спохватился князь, продолжил, уже взвешенней:
— Мы им серебра три тысячи пудов каждый год. Они нам — всё о Европе старой рассказывают, да людей наших привечают, коли потребность имеется. Далее — каждый год пусть присылают нам тех, кто языки знает. Будем учить наших разговаривать на языках их. Третье — пускай на рынках рабских людей языка нашего выкупают. За то деньги отдельно платить станем. И чтоб не жадничали. Всё-равно узнаем истину.
— А забирать их как?
— Александр сей обмолвился, что дважды им по пути острова попадались… Надо ближние к ним выбрать, и там строить заставу могучую. Чтобы в случае чего отбиться могла от врага.
— Добро. Уж до островов то они наших людей всяко довезут…
Князь кивнул. Потом добавил:
— Клятву надо на их книге взять святой, что никому, кроме магистра их про нас не расскажут.
— И пригласить бы его в гости стоило…
— Сначала посмотрим, как дружба наша сложиться. Мы на их Распятого посягать не станем. А ни пускай нас не трогают…
Теперь кивнул Крок, и Ратибор устало потянулся:
— Вроде всё на сегодня? А, вот же… Забыл… Схожу гляну, что там за чудище наши отловили…
— Мне с тобой?
— Стоит ли? Дознатчики уже, небось, всё выпытали, что нам нужно. А картина после их работы неприглядная… Лучше отдохни. Завтра с Добрыней всё обсудим, да с тамплиерами. И будем собирать их в дорогу…
Распрощались. Крок ушёл к себе, а князь открыл потайную дверцу в стене, взял со стены лампу масляную, спустился по лестнице вниз, в подвал, где на глубине нескольких саженей находилась тюрьма для таких вот пленников…
…В пыточной было душно от факелов и жаровни, на которой калилось железо. Одетый в кожаный фартук с засохшими брызгами крови дородный детина зверски вращал глазами, потрясая перед растянутой на колесе людоедкой раскалённым докрасна железным прутом. Дверь со скрипом распахнулась, и на пороге возник князь. Мгновенно прут полетел обратно в жаровню, и палач склонился в поклоне:
— Прости, княже, молчит, зараза! Как ни пугал — молчит, будто язык откусила!
Толмач в углу кивнул в знак согласия.
— Ну, да… Мы, славы, мягкосердечные. Женщину трогать, хоть и людоедка она, душе противно… Она, видно, сообразила, что к чему, теперь смеётся над нами…