— Я залью полный бак?
— Да, пожалуйста, — сказала Клеманс.
Над автозаправкой, которой оказывали честь своим присутствием молодые люди в кожаных фуражках и с галстуками-бабочками, занимался новый день.
— Ты спал как блаженный, как праведник. Ты даже храпел, да так громко, словно гром гремел.
— Где это мы?
— В Париже, у Орлеанской заставы. Я следила за тобой, смотрела в зеркало заднего вида, потому что во сне ты метался, словно тебя что-то беспокоило. Правда, я и сама была хороша… Я поехала по дороге, где было полным-полно выбоин и рытвин, но меня привлекла красота деревьев, росших вдоль нее. Они были столь хороши, что казалось, были бы вполне достойны представлять собой аллею, ведущую к замку… Тебя трясло, и ты все время постанывал. Тогда я сказала себе: поезжай-ка, милочка, по другой дороге, чтобы твоего приятеля не трясло и не подбрасывало на ухабах. Ну, я и поехала, и оказалось, что еду совсем не в том направлении, в котором нужно.
— Надо остерегаться благородных душевных порывов, Клеманс! Они хороши лишь для твоих романов! Там они вполне уместны и полезны!
Клеманс помогла мне выйти из машины, помогла разогнуться. Я принялся ее целовать и целовал долго-долго. Парень, служащий автозаправки, стоял и ждал, когда мы ему заплатим то, что с нас причиталось за полный бак бензина высшего сорта; он склонил голову набок, чтобы лучше видеть, как сливались наши губы в сладострастном поцелуе. Я достал бумажник, чтобы вытащить из него купюру, и выронил из него фотографию Клеманс, с которой никогда не расставался, самую дорогую бумагу из всех бумаг, самый дорогой документ из всех документов. Парень тотчас же поспешил поднять фотографию моего прекрасного идола и постарался вручить мне ее незаметно, подав в фуражке.
— Спасибо, — сказал я, — но, пожалуйста, не бойтесь оказаться нескромным, это фотография мадам.
— Я не хотел скандала, мсье. Мы здесь видим всякое… Ведь сколько парочек останавливается здесь, у наших колонок… Бывают солидные господа с юными любовницами… Простите меня, мадам. Но мне следовало догадаться, ведь вы совсем не так накрашены, как они. У них прежде всего видишь их губы… а у вас… у вас видишь ваши глаза.
Вся тьма, вся чернота, которая только была на освещенной ослепительным светом автозаправочной станции, сконцентрировалась в глазах Клеманс, а мне… мне до сих пор не удается передать их мрачный блеск…
Я вновь сел за руль.
— Давай вернемся в Институт. Мы уехали слишком уж поспешно. Запремся у себя на несколько дней.
Говоря это, я думал о ее крепком теле, представлявшемся мне одновременно и равниной, и рекой… Я мечтал, как я буду нырять в него и погружаться в его глубины, как буду нежиться в блаженном безделье во время последующего отдыха…