— Преступный мир, товарищ, мы искореним в самом ближайшем времени, — заверяли его.
— Ну хотя бы одного, — сам себя ненавидя, клянчил Мишель. — Ну неужели из-за такого пустяка мне нужно тревожить Троцкого?
Имя Троцкого возымело нужное действие.
— Ну хорошо, подберите себе кого-нибудь, но только из надежных, с правильным происхождением товарищей.
Это, значит, с рабоче-крестьянским происхождением. Кое-что из этой новой жизни Мишель уже начал усваивать.
— Конечно, — заверил он. — Мне как раз требуется какой-нибудь из сельских пролетариев криминалист.
Но его иронии не поняли и не оценили.
— Верно мыслите, товарищ, — главное, чтобы не из дворян и не из попов!
Подобрать эксперта оказалось непросто.
Мишель бродил по занесенной Москве, разыскивая бывших своих коллег, и чаще всего натыкался на забитые досками либо разоренные квартиры. Две — Февральская и Октябрьская — революции разметали всех и вся по стране и весям. Иные были уже мертвы, другие далече...
Впрочем, не все. Кое-кто жил там же, где раньше. Но, прознав про цель визита Мишеля, громко хлопали пред его носом дверью.
— Что ж ты, Фирфанцев, большевикам продался? — зло укоряли они. — За кусок ливерной колбасы идеалы презрел? Ступай теперь в свое чека, доложи им, и пусть меня к стенке поставят!...
Объясниться с ними не было никакой возможности.
И Мишель уходил как побитая собака.
Впрочем, оставались еще некоторые надежды на старого следователя, криминалиста и знатока уголовного мира Валериана Христофоровича, с которым Мишель не одно дело расследовал.
Лишь бы тот был дома.
Был...
— Фирфанцев... Друг разлюбезный, какими судьбами?!
Валериан Христофорович был в китайском халате, надетом поверх шубы, потому что в квартире было невозможно холодно.
— Проходите, милости прошу. А то я тут живу, знаете, как отшельник. Семейство-то меня бросило — да-с... Убыло за границу.
— А вы? — поинтересовался Мишель.
— Куда мне?... У германцев прибежища просить? Русскому от русских? Нет уж, увольте-с, я тут родился — тут и помру!
Мишель достал и развернул прихваченный с собой паек.
— Откуда такое богатство? — всплеснул руками Валериан Христофорович, узрев селедку и кусок черного хлеба. — Просто какой-то пир волхвов!
— Паек, — сказал Мишель. — Я ведь нынче на службу поступил.
— К этим? — ткнул в дверь Валериан Христофорович.
— Не любите их? — напрямую спросил Мишель.
— Аза что, позвольте полюбопытствовать, их любить? Разве они — барышни института благородных девиц, а я ухлестывающий за ними гимназист? Впрочем, тех, что были до них, тоже, знаете, не жалую. Те еще были прохиндеи. А впрочем, может, это просто возраст. Я ведь, милостивый государь, никогда монархистом не был и ни к каким партиям не принадлежал. Как и ныне не принадлежу! Я, с вашего позволения, всю жизнь душегубов и воров ловил, дабы защитить от их произвола добропорядочных граждан — и увольте, не пойму, причем здесь красные, белые или иные, коих теперь развелось превеликое множество? Но вы-то, вы как сподобились им в услужение пойти? Я вас всегда за честного господина держал!