Командирская каюта сияла чистотой и радовала порядком.
Дмитрий Александрович снял фуражку и сел к письменному столу.
Этот железный письменный стол, окрашенный под ореховое дерево, был просторен: на его зеркальном стекле, покрывавшем красное сукно крышки, умещалась любая морская карта.
Чернильный прибор венчал стол. Бронзовые чернильницы были точной копией шаровых мин; два хромированных адмиралтейских якоря с цепями в серьгах образовали подставку для ручек и карандашей; коробочками для перьев служили кнехты, пресс-папье было сделано в виде шпиля для выхаживания якоря, а две башенки маяков заменяли настольные лампы.
Этот прибор соорудили матросы-умельцы и преподнесли предшественнику Дмитрия Александровича, но бывший командир крейсера оставил прибор как переходящий подарок новому хозяину каюты с пожеланием успешной службы и боевой дружбы с экипажем.
— «Под городом Горьким, где ясные зорьки…» — потихоньку запел Дмитрий Александрович, упершись ногами в палубу и поворачиваясь то вправо, то влево в удобном вертящемся кресле. «А верно, черт возьми, в море — дома, — подумал он, чувствуя себя совершенно безмятежно. — И вообще хорошо, когда у тебя все устроено правильно, хорошо к зрелым годам добиться этакого собственного жизнеустройства. — Подумав так, он тут же шутливо пожурил себя: — Благодушествуешь? — И опять посмеялся над собой: — И до чего же ты, товарищ Поройков, стал правильный человек! Вот уже и самоанализируемся: хорошо тебе, покойно, а ты уж заставляешь себя не верить своему душевному равновесию, хочешь покопаться в себе. Так сказать, про диалектику души и жизни сам себе напоминаешь. А для чего? Чтобы разбудоражить себя? Да нет же! Чтобы еще спокойней и уверенней идти своей дорогой. И чего разбираться, если в службе собаку съел? Через два ли, через пять ли лет — выйдешь ты, капитан первого ранга Поройков, в адмиралы, это ясно. Не выйдешь — и так до пенсии дослужишь, это тоже ясно. Ну, будут неприятности, будут радости какие-то, а служба-то все-таки идет, идет… А вот опять неладно думаешь! Честолюбие твое где? Этакое благодушие к равнодушию в службе близко. — Тут Дмитрию Александровичу припомнилось где-то вычитанное, что равнодушие к жизни и работе — одно из самых тяжелых заболеваний человека. — Ну нет! Черта лысого! До такой дворянской болезни мне и не дожить. Отдать жизнь флоту, чтобы строить, укреплять его, а потом передать тем новым и молодым, что придут тебя сменять с вахты, передать так, как отец передал свой завод, — это разве не дело чести? А освоение все новой и новой техники, совершенствование военной науки?.. Служба необъятна, трудна, она многих сил требует. И мы еще послужим».