— Вода здесь хорошая, — сказала я Жермене. — Я уже попробовала.
Жермена кивнула. Она вообще не из разговорчивых, а с приездом новой настоятельницы окончательно замкнулась в себе. Еще странно видеть ее без Клементы. Неужели поссорились? В старые добрые времена они и на минуту не расставались. Мать Мария умерла три недели назад, а жизнь при ней уже кажется старыми добрыми временами. Печально…
— Края нужно укрепить, — продолжала я. — А то глина подтекает и портит воду. Сперва доски выложить, потом камни с известкой — иначе с глиной не справиться.
Жермена смерила меня таким взглядом, что я сразу вспомнила Леборна.
— Да ты у нас инженер! — процедила она. — Но так в фаворитки не выбиться, и не мечтай! Ты припадок во время службы изобрази, донеси на кого-нибудь, а еще лучше растрезвонь, что нашла картофелину-уродину или увидала на поле тринадцать сорок…
Я разинула рот от удивления.
— Разве не этого все добиваются? — пожала плечами Жермена. — Не для этого болтают ерунду о демонах и проклятии? Именно это ей хочется слышать, а они и рады стараться…
— Кому «ей»?
— Пигалице нашей! — Слова Жермены пугающе напоминали сказанное Антуаной в день, когда забрали Флер. — Мерзкая сопливая девчонка. — Жермена замолчала, ее тонкие губы растянулись в странной улыбке. — Счастье — штука хрупкая, да, сестра Августа? Сегодня оно есть, а завтра раз — и исчезает.
Такой речи, длинной и странной, от Жермены я не ожидала, поэтому не знала ни как ответить, ни хочу ли я отвечать. Видно, на лице моем читалось потрясение, потому что Жермена рассмеялась, хрипло и отрывисто, потом развернулась и ушла, оставив меня у колодца наедине с бархатными сумерками. Захотелось ее окликнуть, но что сказать, я не придумала.
Ужин прошел в мрачной тишине. Маргарита, царившая на кухне вместо Антуаны, оказалась бездарной поварихой. Сегодня она кормила нас пересоленным пустым супом и черствым хлебом, а поила водянистым элем. Я едва замечала, что ем, но другие сестры казались недовольными постной трапезой в будний день, однако в открытую не роптали. В старые добрые времена недовольство свободно высказывали на капитуле, а сейчас все задыхались от возмущения, но молчали. Справа от меня Антуана не ела, а буквально набивала рот едой, сдвинув черные брови. Как она изменилась! Пухлые щеки опали, вид мрачный, угрюмый. В пекарне она устает, да еще руки то и дело обжигает. В соседнем ряду сестра Розамунда хлебала суп в блаженном неведении о немилости матери Изабеллы. Недолго старуха сетовала на новые порядки: жалобы сменились спокойным недоумением. Обязанности свои она выполняла с готовностью, но спустя рукава, на службы являлась с послушницей, которой поручили следить, чтобы Розамунда успевала за другими. Розамунда жила в уютном мирке между прошлым и настоящим — радостно путала имена, одевалась в чужое, ходила за снедью в амбар, поваленный ураганом двадцать лет назад. Впрочем, она казалась вполне крепкой, а странности у стариков не редкость.