— Настя, тихо, тихо, да успокойтесь же, наконец, не вырывайтесь, я вас все равно не пущу, — воскликнул кто-то, и она, почувствовав тщетность своих усилий, уставилась говорившему в лицо незрячими глазами.
— Я только тем и занимаюсь, что ловлю вас на льду, — сказал Алексей, пристально в нее всматриваясь, — и если бы минуту назад я не видел Вазгена, то перепугался бы, как в прошлый раз.
— Пустите меня, — проговорила она так, будто его не узнала.
— Нет, не пущу. Да что с вами, Настя?
Она продолжала неподвижно глядеть на него, обдавая паром своего учащенного дыхания.
— А ну-ка, пойдемте. — Он крепко сжал ей руку и потащил обратно к дому.
Она еще несколько раз уперлась, потом затихла и покорно последовала за ним.
Дверь им открыла Нюра и с ходу затарахтела:
— Куда ж тебя понесло, Настя? Я выхожу, а дверь открыта, хватилась, а тебя нет. Проходите, Алексей Иванович, я вам сейчас чайку. А может, проголодались? Так я мигом накрою. У меня…
— Нюра, — перебил ее Алексей, — нам с Настей надо поговорить. Скоро Вазген придет, тогда и поужинаем.
Он заметил, как Настя вздрогнула и с ужасом посмотрела на дверь. Все так же держа беглянку за руку, он провел ее в комнату и усадил на стул.
— Настя, что произошло? — твердо спросил он.
— Ничего.
— С Вазгеном поссориться вы не могли — я встретил его по дороге сюда, он сказал, что страшно соскучился, потому что не виделся с вами четыре дня. В чем же причина вашего состояния?
— Ни в чем.
Алексей изучал ее несколько минут, затем встал и вышел на кухню.
— Нюра, вы сказали, что Настя внезапно ушла из дома. Сюда кто-нибудь приходил?
— Н-нет, мы были с ней вдвоем, — ответила женщина, заметно оробев.
— Так, ясно. О чем говорили?
Круглые щеки Нюры поползли вниз, она уткнулась носом в передник и приглушенно залопотала:
— Да разве ж я хотела, Алексей Иваныч, бес попутал, вот и сболтнула, чего не надобно, а обижать ее и в мыслях не держала. А все она, Клавка проклятая, — открыв лицо, затараторила Нюра со злорадным выражением, — хвасталась перед всеми Вазген Николаичем, а овцу эту, говорит, со свету сживу. А я что, мое дело предупредить, я ведь добра ей желала, а она раз — и в бега.
— Недобрая ты женщина, Нюра, — рассердился Алексей. — Ты языком своим длинным людей можешь в разные стороны развести. Скройся с глаз моих и не высовывайся. Я им завтра другую квартиру подыщу. А о тебе начальству доложу, что ты создаешь постояльцам невыносимые условия для проживания. Так и знай!
Жесткий выговор не возымел того действия, на которое он рассчитывал. Угрызений совести Нюра явно не почувствовала. Вместо этого, сощурив маленькие глазки, она высказалась с вызывающей откровенностью: