Матюхина интересовали цели, которые гаубичники разведали для себя, чтобы в нужный момент подавить их артогнем. Они следили за этими целями через мощные стереотрубы и бинокли. Следили днем и ночью, а Матюхин изучал оборону противника в основном днем и без мощных средств инструментальной разведки.
Как всегда, его встретили приветливо, как всегда, нашлось чем поужинать и даже что выпить. Но от водки Андрей отказался, потому что давно заметил за собой: стоит выпить хоть глоток, как мозг переставал работать четко и ясно. А ему в эти дни требовалась ясность мыслей. Поэтому пил он только чай.
Артиллеристы, оказывается, тоже уловили перемену в поведении противника.
— Пришли лентяи! — убежденно сказал комбат. — Ни одной новой огневой точки не поставили, ни одной новой батареи. Как было до них, так все и осталось.
— Надеются, что не надолго пришли, — вслух подумал Андрей.
— Возможно… Впрочем, может быть, еще и потому, что их где-то крепко потрепали и сейчас у них просто не хватает людей для совершенствования обороны.
Старший артиллерийский разведчик оторвался от стереотрубы и в соответствии с принятым здесь тоном сообщил:
— Не совсем точно, товарищ старший лейтенант. Оборону они совершенствуют — новый сортир построили.
— Вы правы, Сапелкин. Этого оборонительного сооружения я не учел. Чем оно отличается от предыдущего?
— По-видимому, глубиной и, главное, нерегулярностью посещения. Не стало у них порядка. Нет, не стало, — в притворной печалью сказал Сапелкин.
— А жаль, — попадая в тон, продолжал командир батареи. — Ведь как хорошо жили раньше. Накопим снарядов — в обороне мы на лимите сидим, — подождем, пока они чуть не строем в сортир идут, и дадим артналетик. Теперь не то, нет, не то… Ходят вразнобой… Животы у них, что ли, прихватило?
Откуда-то из глубины, кажется из-под самых накатов НП, прогудел глубокий вибрирующий бас:
— Над етим не насмеешси, товарищ комбат. Ето вполне по естественности.
— А, санинструктор! — засмеялся комбат и пояснил лейтенанту: — Наша основная медицина. — Потом крикнул в дальний угол: — Это по какой же естественности?
— По обнакновенной. Люди пришли с другого участка, вода здесь для них новая — а она тут жесткая, с известкой, — вот животы и не попривыкли…
Комбат наклонился к Андрею и шепнул:
— Умнейший мужик, но — полное отсутствие юмора. А если поет — фрицы стрелять перестают: слушают.
А санинструктор между тем продолжал:
— У нас также после наступления бывает. И вы, между прочим, в таком разе не смеетесь, а меня гоняете.
Напоминание, что фашисты — люди и живут по тем же физиологическим законам, что и остальные, убило царившее здесь веселье. Артиллеристы еще улыбались, ожидая продолжения шутливой перебранки, но уже понимали, что перейдена какая-то грань, за которой начинается серьезное. И серьезное это — лейтенант-разведчик. Он пришел сюда не зубоскалить. У него свое дело, которое, может быть, коснется и их… На Матюхина стали смотреть испытующе, даже слегка подозрительно: чего это он заявился на ночь глядя?