— Ну кормят… и что?
— И все… Боле ничего не рассказывали. Токмо те, кого пытали эдак, потом и пропали… ну, на острове том.
— Так… — снова задумался Миша. — Послушай-ка, друг мой, а ты не мог бы хоть кого-нибудь, из этих, пытанных, привести, только побыстрее? Сам же говорил — служки как раз сейчас сюда заявятся — за водой горшки мыть.
— Да, придут… сами говорили.
— Ну, так давай, давай одевайся!
Вот так всегда… не подгонишь, так никто ничего как следует и не сделает ни за что! Олекса живенько оделся, убежал за кусты, к мосткам, оттуда как раз доносились голоса и девичий смех. А Миша в ожидании заходил по песку. Думал. Иглами пытают… зачем? Но, вообще, обращаются ласково… странно… А если… Нет! Это уж вряд ли, всяким домыслам есть и предел.
— Вот, привел, господине!
Олекса вывел из-за куста парнишку лет двенадцати, лопоухого, светлоглазого, с соломенными, смешно торчащими в разные стороны волосами и круглым веснушчатым лицом.
— Вот он… зовут Хейно.
— Здрав будь, Хейно. Тере!
— Тере… — мальчик сконфуженно улыбнулся и поковырял в носу.
— Ты в орденском замке был?
— Он не все слова понимает, боярин, — пришел на помощь Олекса. — Если хочешь, так я спрошу по-ихнему?
— Ну, спроси, спроси!
Юноша о чем-то заговорил с мальчишкой, не так, чтоб очень быстро, но, похоже, Хейно все понял. Что-то ответил… так, с явным страхом в глазах.
— Был он в замке. По весне еще. Их многих тогда водили. Ну, ребят некрещеных… того, конечно, чьи родичи не прочь, чтоб крестили.
— И всегда кололи иглой?
— Нет. Один раз только. Но всех.
— Спроси — кто колол? Монах? Кнехт? Рыцарь?
Олекса спросил… и выслушав ответ, усмехнулся:
— Он говорит, не кнехт это был и не рыцарь. Вроде похож на монаха — лицо бритое… но не монах. В маске — все лицо закрыто, одни глаза. Монах рядом стоял… даже двое. Эти улыбались, руку держали… подбадривали, дескать — Христос терпел и нам велел. Да и не больно им было… так, страшновато только. Так ведь один раз и было.
— А что родители на это сказали?
— Да ничего. А Анне-Лиизе сказал — значит, так Господу надо. Кто выдержал пытку иглой — за того Господь и заступится. Да не такая эта и пытка была, так, смех один.
— А что за иголка?
— Острая… тоненькая, блестящая… Оп — и уже вена проколота, вон, на сгибе. Нет, смотреть не стоит — давно уж не осталось и следа.
— Так… Тоненькая да блестящая, говоришь?
— Это не я говорю, боярин, это — он.
— А спроси-ка… Что еще в той иголке было? Такого необычного…
Парнишка вдруг замялся, видать, почему-то не очень хотел говорить — то ли запуган был, а может быть, просто не знал, как описать то, что видел. Скорее — последнее.