героин его освободил — значит, был
тот, который превращал в Еремея Гордюжу. Он испытывал глубокое отвращение к Еремею Гордюже, ему были противны указатели, приведшие к нему: школьная долбёжка, факультет житейских наук и ежедневные инъекции
того героина, который назначают против воли. И теперь, видя в зеркале черневшие под глазами круги, он думал, что вывернул, наконец, жизнь, как пиджак, который носил наизнанку. И ему, также как Молчаливой и Ираклию Голубень, не давал покоя инвалид из третьего подъезда. Однако, в отличие от них, сверявших по нему, как по часам, свою безысходность, Гордюжа, глядя на него, радовался, что нашёл выход. «Отсыпать ему? — думал он, проходя мимо инвалидной коляски. — Дают же обезболивающее». Гордюжа взвешивал мешочек, с которым не расставался, нося за пазухой, и чувствовал себя Богом, раздающим счастье.
Молчал Еремей Гордюжа, как покойник, а говорил, словно учил прописи.
— Почему ты говоришь как Гордюжа, и думаешь как Гордюжа? — затевал он разговор, глядя на себя из зеркала.
— А ты сам-то чем лучше? — мотал после головой. А потом фыркал. — Уколемся?
И вскоре уже корчил рожи перед зеркалом, тихонько напевая: «Моя героиня — на героине».
Работу Еремей Гордюжа бросил. С подачи Нестора, рекомендовавшего его квартиру, пускал жильцов, но вскоре прогонял. Из мебели у него остался опустевший платяной шкаф, разодранное кресло да хромой трёхногий стул.
Он всё чаще скрипел зубами и насвистывал свой романс о героине.
В Бога Еремей Гордюжа не верил.
— Если Бог — это всё, — философствовал он перед рассветом, когда героин отступал вместе с уплывавшими сумерками, — то у Него не может быть ни заповедей, ни пристрастий. Ибо, чем одна мерка лучше другой?
И всё же готовился к Суду.
— Я же не продавал, — оправдывался он, — не губил душ.
— А свою? — брали на себя в зеркале роль прокурора.
— Зато многие спас, — криво усмехался он. — От этого бы сколько погибло.
Иногда, перед тем как забыться, он видел Бога. Господь сидел на небе, повелевая ангелам не шуметь крыльями, чтобы не будить мёртвых, а всякому гаду на земле наказывал: ползать — ползай, а кусать — не кусай!
— Люди привязаны ко Мне крепче, чем думают, — раздавался голос из зиявшей в потолке дыры.
И Еремей Гордюжа видел мириады пальцев, которыми Бог перебирает, словно ткёт невидимую ткань, и каждый из них — человек.
— Все гонятся за удобствами, — жаловался Еремей Гордюжа. — И главным — умереть при жизни.
— У каждого свой героин, — как печёное яблоко, морщился Господь. — Если не спрятался в собственное безумие, сойдёшь с ума от всеобщего.