— Солдаты.
Прихожую особняка заполнили гренадеры. Они в обалдении пялились на позолоту. Их лейтенант подошел к чете Делормелей, но обратился к одному лишь депутату:
— Гражданин, я доставил молодого человека.
И он указал на недвижимого Сент-Обена, которого двое солдат тащили за руки и за ноги. У Розали вырвался крик:
— Он мертв!
— Вот уж нет, — ухмыльнулся лейтенант. — Но пьян и вправду мертвецки.
Розали опустилась на колени возле спящего Сент-Обена; он пробормотал что-то бессвязное. Делормель удивленно поднял брови:
— Лейтенант, как вы узнали, что он живет здесь?
— Я однажды уже провожал его к вам сюда, это недавно было. Ведь это его я арестовал в парке Тюильри, верно? У него был армейский карабин, а сам он смахивал на штатского, он утверждал, что знает гражданина Барраса, а еще — что во дворце работает, в комиссии. Я проверил, все так и было. Ну, вот когда его с земли подобрали, тут я его и узнал. Возьмите еще это, гражданин депутат: я возвращаю вам пистолеты, которые были при нем.
Делормель взял два седельных пистолета с искусно украшенными рукоятками. Лейтенант пояснил:
— Это его генерал ему при мне выдал, итальянец или вроде того, генерал-то.
Николя с двумя лакеями отнесли бесчувственное тело Сент-Обена в комнату Розали; она шла следом, исполненная облегчения.
— Поистине мы живем в сложную эпоху, — изрек Делормель, рассовывая пистолеты по карманам.
Совершенно очевидно, что я не пишу романа, поскольку пренебрегаю тем, чем не преминул бы воспользоваться романист. Тот, кто счел бы написанное мною за правду, был бы в меньшем заблуждении, чем тот, кто счел бы это за басню.
Дени Дидро.
Жак-фаталист и его хозяин.
За недели, что протекли после пушечного обстрела церкви Святого Роха, генерал Буонапарте переменился. А между тем даже по прошествии того жестокого дня, коим никто в Конвенте не мог бы гордиться, кто знал о нем? Горстка депутатов, несколько приятелей и дам, которых он забавлял, встречая в гостиных, жандармы, что обслуживали его орудия, — да, только и всего. Народ в Париже толковал все больше о Баррасе и Даникане, предводителе мятежников, который отбыл к Людовику XVIII в Бланкенбург, а того чаще о ценах на горох, вы только подумайте, тридцать пять франков за блюдо, на вино — пятнадцать франков, на кофе — десять франков чашка. Буонапарте не возбуждал в толпе особых чувств и знал об этом, ведь даже друзья коверкали его итальянскую фамилию, с трудом запоминали столь экстравагантное имя или, произнося его, не могли скрыть усмешку. Его покровители пришли ему на помощь. Фрерон проявил отзывчивость, коль скоро все еще вздыхал о его сестре Паолетте, которую он называл Полин, и заговорил о Наполеоне в Конвенте: «Не забывайте, что генералу от артиллерии Буонапарте понадобилось всего одно утро, чтобы создать искусную диспозицию, результат которой вам известен!» Потом и Баррас с похвалой отозвался об отваге молодого офицера-корсиканца, ходатайствовал, чтобы его сделали снова заместителем командующего внутренними войсками, и тотчас добился этого; он даже вытащил Наполеона в центр залы, чтобы тот прослушал приказ о своем назначении. Там, под трибуной, где держали речь величайшие ораторы Революции, генерал в первый раз удивил Собрание своей мрачной физиономией картежника, проигравшегося в пух и прах, скрипучими сапогами и полотняными нашивками. Он выглядел одновременно очень благородным и очень близким к простому народу, а потому понравился депутатам и сорвал аплодисменты.