— Отсюда до места около полтутора часов пути, — сказала Людмила. — Может, больше. Ну что, идём дальше?
— Я думаю, лучше утром, — сказал Велга, с искренним удивлением разглядывая свежую мозоль на ладони. — Надо же, мозоль натёр. Кто бы мог подумать… Позор на всю Красную Армию! Ну, да ладно…. Мы подустали маленько с этим завалом, да и провозились с ним немало времени. Сейчас уже двадцать три сорок пять или, говоря гражданским языком, без четверти двенадцать. Значит, придём мы в лучшем случае в час пятнадцать. Или в час тридцать. А может, и позже. Что это значит?
— Это значит, — сказал Дитц, — что на поверхность мы выберемся где-то в два тридцать. То есть, всего за полтора часа до рассвета.
— И будем порядком измотаны, — добавил Велга.
— Ночь — лучшая подруга разведчика, — сказал Шнайдер.
— А с подругой надо спать, — подмигнул Стихарь. — Так что, на боковую? Готов первым стоять в карауле при условии, что ужин готовлю не я.
Двор был изрядно захламлен и весь зарос высокой травой, а дома, окружавшие его со всех сторон, выглядели на первый взгляд совершенно нежилыми.
Впрочем, Малышев прекрасно знал, что первого взгляда часто бывает совершенно недостаточно для оценки окружающей действительности, а потому смотрел долго и внимательно. Смотрел, слушал и даже принюхивался.
— Ну, что там? — спросил за его спиной Велга.
— Да, вроде, тихо все. Можно выходить.
— Тогда — вперед.
Люди встретились им через полтора часа.
Полтора часа осторожного и стремительного движения сквозь проходные дворы по направлению к центру.
Скрываясь за листвой, прижимаясь к стенам домов, не задерживаясь дольше необходимого времени на открытом пространстве.
Опасность тут была повсюду.
Об этом сразу, как только они выбрались из подземелья, сообщила Аня, и Охотники подтвердили её слова. Да и сами разведчики шестым чувством опытных в военном деле людей понимали, что находятся не просто на чужой, а на враждебной территории, а значит смотреть надо в оба, двигаться осторожно, и оружие держать наготове. В такой ситуации Велге некогда было оценивать разницу между его Москвой, Москвой тридцатых и начала сороковых годов двадцатого века и тем городом, по которому они пробирались сейчас. Он лишь отметил про себя, что дома изрядно подросли (очень многие, правда, были изрядно повреждены и несли на себе следы пожаров и общего запустения), улицы стали гораздо шире, а слева, на северо-востоке, виднеется небывалой высоты башня, отдалённо напоминающая то ли военный крейсер сварогов, то ли гигантский шпиль ушедшего под землю совершенно уже исполинского сооружения.