– Верно, – поддержал его аббат, вдруг осознавая, что ангелы небесные уставились на него все разом и смотрят с нескрываемой завистью. – Так мы ж никуда и не торопимся. За ангельский чин!
– Поддерживаю! И их сонмы!
– В общем, Женя, не парься. Особенно в сауне с Пипином. Делай свое дело, и можешь не сомневаться: когда Фрейднур примчит сюда резвым галопом, связать два слова на латыни в монастыре смогу только я. А уж я-то их свяжу, Цицерон – и тот бы не сдержал слез.
– Тогда я призову писаря, – изучающее глядя на девушку, предложил майордом.
– Нет, нет, что ты! – Евгения испуганно оглянулась. – Никто, кроме нас с тобой, не должен знать о письме. Ведь если оно попадет в чужие руки или, не дай бог, Брунгильда узнает о наших планах…
При упоминании сестры лицо майордома помрачнело.
– Да, ты права, пожалуй, я напишу его сам и повелю, как только прочтут, уничтожить.
– Разумная предосторожность, – согласилась девушка. – Тогда мы поступим хитрее. Пусть в послании будет написано так: «Самое главное предъявитель сего поведает вам на словах. Едва же узнав о том, вам надлежит сопровождать известную вам персону вплоть до получения иного приказа».
Если мы скажем Фрейднуру то немногое, что можно доверить без страха оглашения, а вторую часть напишем в письме, то любая часть известия сама по себе перестанет быть опасной. Мало ли, кому и какие распоряжения ты даешь.
– Это верно, – не спуская внимательных глаз с Женечки, согласился Пипин. – Чем больше узнаю тебя, тем больше вижу – близок тот день, когда ты станешь настоящей повелительницей.
Евгения опустила веки, давая возможность собеседнику восхититься длиной ее ресниц и недвусмысленно показывая, что ей приятен комплимент и понятна недосказанная его часть.
Гизелла была не в силах остановиться. Она сидела в траве, крепко прижав к себе сына, и рыдала. Юный Дагоберт, как мог, утешал мать, но безуспешно. Слезы иногда сменялись нервным смехом, а тот новыми слезами.
– Ты не знаешь, как остановить это светопреставление? – бессильно и сконфуженно глядя на венценосную особу, спросил Карел. – Ишь, как страдает, бедняга!
– Кажется, надо оплеух надавать, – неуверенно предложил Бастиан.
– Да неудобно как-то, – славный воин поглядел на молодую женщину, затем на свою мощную ладонь, привыкшую к рукояти меча и тяжелой секире. – Да и, того, зашибить могу.
– Никто не смеет бить мою мать! – гневно выпрямился Дагоберт.
– Не-не-не, – нурсийский наследник невольно отступил под напором малолетнего защитника. – Это так, к слову пришлось.
– И говорить о ней дурно тоже никто не смеет!