Он развлекал себя мыслями о полете. Дрожащее небо над головой раскалилось добела, и в нем носились птицы-пылинки, его братья. Но он больше не мог летать с ними. Дыхание вырывалось вялыми выдохами, похожими на одышку дрожжевого теста. Хромое, подпрыгивающее, скрюченное существо, он потерял способность парить. Зловещая судьба — утонуть в море травы — пугала его больше, чем погоня черноногих.
Кольтер передвигался со скоростью раненого ястреба. Он видел птицу, которой был когда-то: залитый солнцем, с большими красными крыльями, она опустилась на сухую ветку только затем, чтобы Крузат тут же подстрелил ее. Как подрубленный, ястреб рухнул в мокрую утреннюю траву. Кольтеру запомнились тлеющие глаза, хищный коготь, хромающий прыжок огромной раненой птицы, пытающейся подняться в воздух.
Охотники смеялись. Ни один и пальцем не шевельнул, чтобы прекратить ее мучения, и он, к стыду своему, тоже. Они швыряли ястребу куски убитого кролика и наблюдали, как он вращал злобным глазом, презирая мясо, добытое другими. На следующее утро Кольтер увидел, как ястреб, прихрамывая, взбирается на пригорок: острая, словно наконечник стрелы, головка, волочащееся по земле крыло. Он сумел уберечься от койотов в сумерках и от хорьков ночью, но в человеке, который подстрелил его, не было жалости, как не было ее и в тех, кто смотрел на его мучения. Сжалься на нами, Господи, думал теперь Кольтер, мы не самые лучшие твои создания. Ему отчетливо запомнились последние минуты ястреба, как он ковылял до тех пор, пока скала не преградила ему путь, и осталось лишь сверкать колючим глазом на судьбу. В конце концов Кольтер успокоил птицу точным выстрелом в голову.
Сейчас же он желал одного: чтобы кто-нибудь или что-нибудь, тронутое его жалким состоянием, проявило подобную доброту. Время от времени ему приходилось останавливаться и вытаскивать из тела клещей, поворачивая их против часовой стрелки, а потом давить ногтем. Иногда он кидался на землю и сгибался пополам или же, засунув голову под мышку, бешено кусал их, глотая собственную кровь.
И полз дальше в лабиринте трав. Вверх-вниз — подтянись, каждые несколько ярдов падал бесформенной кучей и ловил ртом воздух.
Клещи были не единственными насекомыми, донимавшими его. Кузнечики прыгали на своих ногах-пилах прямо в глаза, обжигая их болью. Острая трава резала грудь и подбородок, хлестала по ногам; зеленые мухи и осы барабанили по голове.
Он представил, как они в первый раз выходили с Льюисом из этих травянистых зарослей. Он увидел себя на пригорке, озирающем море травы. Наконец-то они выбрались из него — оба даже засмеялись от облегчения. Там-то, на этом олимпийском холме, и начались все их беды — произошла первая стычка с черноногими.