- Да, это я.
- Можно вас... на минуточку?
Люся демонстративно смотрит на часы. Время не то, чтобы поджимает, но и не способствует длительным беседам с неизвестными.
- Ну, если только на минуточку, - Люда делает несколько шагов в сторону незнакомки. - Слушаю вас.
Но окликнувшая ее дама не торопится начать разговор. Стоит и в упор разглядывает Люсю. А что остается делать Людмиле? Она в ответ так же демонстративно разглядывает женщину. Высокая, почти одного роста с ней. Лицо худощавое. Льдистые глаза, острые скулы, тонкие, тронутые алым губы. От нее остается ощущение чего-то колющего и даже опасного, которое не смягчает уютная, шикарная, до пола шуба из норки-крестовки. Нет, эта женщина Людмиле не знакома. Но почему-то уже не нравится.
- Простите, но не могли бы вы уже сказать, что хотели? Я не совсем располагаю свободным временем...
Дама в норковой шубе усмехается, как-то так... нехорошо.
- Такая деловая, надо же... И как же ты успела при такой занятости чужого мужика увести?
Слова очень внезапны, но Люся почему-то сразу, моментально понимает, о ком речь. Спасибо надо Тамаре Витальевне сказать, не иначе, за ее параноидальное "с ним что-то не так". Но показывать этого она не собирается, и вообще - как-то вдруг неожиданно внутренне собирается вся.
- Простите?
- Не прощу. Нет такому прощения.
- Я вас не совсем понимаю.
- Все ты понимаешь, - дама снова усмехается. - Залезла ты в постель к моему Григорию, что тут непонятного? Меня зовут Лариса. Лариса Юрьевна. Полагаю, мое имя ничего тебе не говорит? Неужели Гришенька не рассказал? Ай-ай-ай, какой забывчивый. Но это на него так похоже.
Страшно. Страшно от того, что это может оказаться правдой. Что вот эта женщина что-то значит для него. А сама Люся просто... ну, просто так, для развлечения. Для разнообразия. Но отчего-то вспоминаются его слова про наездницу там, у пруда. И то, что он сказал потом - о том, что один. Не случайно он это сказал. И не врал. Он не мог ей соврать о таком... важном. И вдруг, уверенно:
- Вы не жена ему.
- Верно, - соглашается эта Лариса Юрьевна, невольно поморщившись. - Но пять лет прожили бок о бок, душа в душу. Это, по-твоему, не считается? Дочь моя его отцом называет. А ты... Считай, из семьи мужика увела. Не стыдно в глаза смотреть?
Вот что-что, а удар держать ее жизнь учила. Не всегда это у Люси получалось, но навыки есть. Не прогибаться под давлением, под оскорблениями, держать спину и улыбаться. Даже когда больно. Да и потом... Гораздо хуже было бы, если бы эта Лариса сказала: "наша дочь". Вот это было бы очень тяжело пережить. Что у него есть дочь. И что он о ней Люсе не сказал. А так... И вообще, почему-то, несмотря ни на что, есть ощущение, что этот разговор для ее собеседницы - жест отчаяния, что ли...