Не желая оставлять в тылу неисследованную комнату, в которой мог скрываться враг, Саша подошла к первой двери, которая была закрыта. Я встал, прижавшись спиной к стене, со стороны петель, а Саша встала с другой стороны. Я дотянулся до ручки и повернул ее. Саша пригнулась, быстро проскочила внутрь и, держа пистолет в правой руке, нашарила левой выключатель.
Ванная. Никого.
Саша попятилась в коридор и выключила свет, но оставила дверь открытой.
Рядом с ванной оказался шкаф для белья.
Оставалось четыре комнаты. Двери в них были открыты. Из трех доносились музыка и голоса.
Я уже говорил, что небольшой любитель оружия и впервые в жизни выстрелил месяц назад. Я все еще боюсь пальнуть себе в ногу и действительно предпочел бы прострелить ногу себе, чем снова убить другое человеческое существо. Но сейчас мне до зарезу хотелось иметь пистолет, причем сила этого желания лишь немногим уступала лютому голоду умирающего от истощения. Я не мог вынести того, что Саша рискует собой.
Оказавшись в следующей комнате, она быстро освободила проход. Не услышав стрельбы, мы с Бобби последовали за ней. Рузвельт остался на пороге наблюдать за коридором.
На тумбочке теплился ночник. По общеобразовательному каналу шел документальный фильм. Если отравленные пуншем включили его для того, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, то фильму следовало быть успокаивающим и даже элегическим. Но в данный момент лиса пожирала внутренности пойманной ею перепелки.
Это оказалась хозяйская спальня со смежной ванной, и, хотя она была больше и ярче комнат первого этажа, я ощутил удушье от царившей здесь викторианской жизнерадостности. Стены, шторы, покрывала и балдахин на четырех столбах были обтянуты той же тканью: кремовый фон, розы и ленты, взрывы красного, голубого и желтого. Ковер с желтыми хризантемами, красные розы и голубые ленты, множество голубых лент. Их было столько, что я невольно подумал о варикозе и завороте кишок. Светлая позолоченная мебель была не менее массивной, чем темная, стоявшая внизу. В этой комнате было столько хрустальных пресс-папье, фарфора, бронзовых статуэток, фотографий в серебряных рамках и других безделушек, что ими можно было бы измолотить до смерти целую толпу недовольных.
На кровати поверх веселенького покрывала лежали полностью одетые мужчина и женщина с неизменными черными шелковыми вуалями на лицах. Здесь эти вуали не казались ни ритуальными, ни символическими, но типично викторианскими, предназначенными для того, чтобы не оскорбить видом смерти чувствительные души людей, которые первыми обнаружат покойников. Я был уверен, что эти двое, лежавшие рядом навзничь, взявшись за руки, и есть Роджер и Мэри Стэнуик. Когда Бобби и Саша откинули вуали, я оказался прав.