Плохо: поди докажи, что субъект порезался еще внутри, а не снаружи! Другое окно без стекла, прикрыто деревянным ставнем — буйный гость вылетает вместе со ставнем. Вот это — хорошо! Немайн стоит и смотрит: самой драться не по чину, петь — как бы весь город не разбежался с перепугу. Зато на нее не бросятся — репутация! Руки разведены в стороны: отгородила часть залы, куда хаос битвы не должен прорваться. За спиной — беспокойные лица тех, кому в побоище встревать рано или не положено. Женщины и дети, верно, хозяйские. Дети не уходят: интересно, а за спиной сиды — безопасно. А вот и хозяйка: отложила ухват — оружие! — коротко уточнила:
— Дом устоит?
Немайн кивнула. Несущим балкам разрушение что окон, что легких стен никак не мешает. Потом — поняла, протараторила поспешно:
— Мужчины уже заканчивают.
— Без меня?!
Ну да, обидно ей. Пропорции у дамы совершенно вагнеровские. Вспомнилось из записок Цезаря: «Если галлу на помощь пришла жена, легионеры кабацкую драку слили. Даже если весь манипул набежит!»
Кончено. Победа!
Немайн больше не изображает наседку. Обходит поверженных. Да, крепеньки: синяки, ссадины, кровь из носа — не больше.
— Ну, — спросила Немайн, — понравилось? В старые времена такое в заезжих домах каждый день случалось. Еще, бывало, татлумами бросались — но это, я думаю, лишнее.
Цементным шаром и убить можно.
Один из горцев сплюнул кровь из разбитой губы:
— Добрая забава. Завтра повторим…
Сида вздохнула. Самое простое и быстрое решение не сработало. Что ж, никто не запретил искать иных путей. Короткий взгляд на пледы побежденных, но не смирившихся с поражением: черно–красная клетка — поношенная кажется серо–оранжевой, соломенно–желтая диагональ. Иниры… А чем за последние дни Плант Инир прославились? Верно, продажей многоэтажных ценных бумаг.
Немайн уперла руки в бока, как положено сварливой хозяйке.
— Злитесь, что грамотки продавать запретила? — поинтересовалась.
— Мы мяса хотели…
Какая разница, что говорит горец? Большие глаза без белков видят, насколько расширились ноздри, как на виске чуть заметно дернулась жилка, стоячие треугольники ушей ловят удары чужого сердца. Стали ли чаще? Или — замерли?
Вопросы сыплются один за другим, ответов сида не ждет. Изредка кивает — сама себе. Еще говорит — не «та самая»! Весь город видит: самая та! Нет, она еще не разобралась что к чему, времени нет. К тому же боится ошибиться. Чужая память подсказывает ответы: верные, проверенные опытом, только относящиеся к людям иной эпохи. Полторы тысячи лет — срок достаточный, чтобы рефлексы немного изменились.