Итак, мы ехали охотиться на дракона. Причём, вероятнее всего, задаром.
Я утешал себя тем, что эта поездка раззадорит мой аппетит — быстрое убийство, предваряющее долгую прекрасную охоту.
Мы подоспели на вокзал как раз вовремя: возле платформы ждал окутанный облаком пара локомотив. Всего один вагон. Остальные пассажиры уже на местах. Занятно, а кого ещё пригласили на этот поезд специального назначения, следующий прямиком в гости к загадочному червю из Фэл-Вэйла? На ступенях стоял вооружённый свистком и планшетом кондуктор. Под глазами и подбородком у него набрякли кожные складки.
Мориарти показал письмо, но наглец прогнусавил в ответ с ужасным западным выговором, что его никто не предупредил о новых пассажирах. Дескать, любой прохвост может раздобыть лист гербовой бумаги, а эту подпись он якобы впервые видит.
— Эдод нобер у ваз не бройдед. Пладиде, или попадеде в поезд дольго через бой друб. Не будь я Губердом Бергинзом.
Мы почему-то выбрали первый из предложенных вариантов.
Паровоз увозил нас всё дальше от Лондона, а профессор погрузился в раздумья.
Мориарти мог не разговаривать неделю кряду, а потом наконец устранял какого-нибудь досадливого человечишку, мешающего осуществлению хитроумного плана, и ударялся в почти болезненное веселье. Приступы меланхолии настигали его внезапно, словно летняя гроза, но в результате осмелившийся перейти ему дорогу глупец всегда терпел сокрушительное поражение.
Стоит ли напоминать о Невиле Эйри Стэнте, бывшем королевском астрономе? Но даже Союз красных меркнет на фоне участи, постигшей Фреда Порлока: мы судили его нашим персональным судом в подвале на Кондуит-стрит и признали виновным в особо тяжком преступлении — продаже информации о делах фирмы сторонним лицам. По сравнению с карой, уготованной предателю, деяния Повелителя Загадочных Смертей показались бы милосердными. Участь Порлока послужит серьёзным предупреждением любому, кто подумает переметнуться на сторону закона.
Я часто видел, как ум Мориарти трудится над теоретическими проблемами. Мне близки игры, требующие точного расчёта, и я неплохо владею практической арифметикой, но исчисления профессора выходят далеко за рамки моих способностей. Он мог вдруг воскликнуть: «Ага!» или «Эврика!» — и начать рисовать мелом на доске человечков. При этом Мориарти утверждал, что решил загадку, не дававшую покоя нескольким поколениям учёных-болванов, а я даже не улавливал, о чём идёт речь.
Но в тот раз всё было по-другому. Профессор не изгибал по-змеиному шею, а сидел, повесив голову. И всё ещё скрипел зубами. Я решил не приставать с вопросами.