— Прибыло посольство из Украины, всемогущественнейший, — с трудом решился Улем оторвать взор хана от каравеллы. — Полковник Хмельницкий, генеральный писарь реестрового казачества Речи Посполитой, а в будущем — командующий украинской казачьей повстанческой армией, ждет вашего решения.
— Как?! Он уже стал послом?! — спросил хан, осторожно, с мальчишеской нежностью проводя кончиками пальцев по борту парусника. — Еще вчера вы уверяли, что Хмельницкий прибыл сюда как лазутчик.
— Еще вчера я не знал, что вместе с ним прибыл его сын, которому не исполнилось и шестнадцати весен. Мы считали, что это его слуга. Сам полковник об их родстве молчал.
Хан взглянул на генуэзца с тоской человека, которого опять отрывают от единственной отрады его жизни, и, стянув полы халата, побрел в зал, в котором обычно принимал послов и важных гостей.
— Тогда чего он хочет? Кого представляет здесь этот запорожский атаман?
— Свою, пока еще не созданную армию, повелитель. Но армия уже создается, и воевать она намерена с армией польского короля.
Только сейчас в глазах хана вспыхнул хоть какой-то проблеск интереса к личности Хмельницкого.
— И еще мне стало известно, что перекопский мурза чуть было не казнил Хмельницкого как шпиона.
— Что помешало?
— За него вступился Карадаг-бей, — имя своего соперника Улем произнес с явной неохотой, припудренной сладковатой снисходительностью. — Причем очень решительно.
— Значит, Карадаг-бей знал о его приезде и замыслах?
— Они встречались еще там, у Днепра. Карадаг-бей даже выделил своего воина, чтобы тот сопровождал уруса.
— Сюда его.
— Воина, которому было приказано сопровождать? Он ничего не знает.
— Полковника, — нахмурился хан, надевая чалму, украшенную огромным розоватым изумрудом, и, по-восточному скрестив ноги, уселся на своем троне. — Но не как посла. Как грязного гяура и лазутчика. Ты понял меня, советник?
— Он еще должен доказать, кто он на самом деле, ясноликий. А заодно убедить нас, что готов служить вам, как пес.
Таверна именовалась почти вызывающе — «Византия».
«Кто же этот человек, ее владелец, который решился назвать так таверну, находящуюся почти в центре Бахчисарая?» — удивился Хмельницкий, прочтя вывеску, сделанную по-турецки и латыни.
Полковник знал, что в Стамбуле, который когда-то был столицей Византии, власти такой вольности не позволили бы. Все, что связано с византийским прошлым Турции, начиная от названия и заканчивая легендами и историческими книгами об этом очаге европейской цивилизации на значительной территории нынешней Блестящей Порты, находилось под жесточайшим запретом.