Он вышел, а Николай ещё долго вскидывал к голове руки и терзался, что именно ему выпала участь доставить Зигфриду плохое известие. Спал Чернов тревожно. Чуть свет его разбудил Петрович:
— Вставай, пора уходить.
Николай растёр затёкшую шею.
— Поешь, а то дорога дальняя, — Петрович поставил перед ним яичницу с салом.
— Хорошо тут, даже уходить не хочется, — сказал Николай. — Кровать мягкая, еду прямо в постель приносят. И книжки есть. Санаторий!
— Это Валентин позаботился, уютное гнёздышко свил, — пошутил Петрович. — Для себя старался.
— А сам вот и не добрался!
— Отсюда, главное, выбраться надо вовремя. А то было дело, когда облаву после бомбёжки устроили. Только Зигфрид сюда прибежал, когда ракету-то пустил возле виллы, слышим: мотоциклы, стрельба! Ну, думаю, как нагрянут?! Может, и не нашли бы убежище, а всё-таки неспокойно мне стало. Я и вышел: пусть видят, что не таюсь, и прятать, значит, мне нечего. Один фарами посветил, другой — с вопросами. Хоть и плохо, но по-русски. Я говорю: мол, ищете кого? А он: «Партизан, партизан!» А я: откуда, мол? И тут он меня признал: «Сторож… на кладбищ…» Говорю: «Точно». Видать, стоял там на посту, когда хоронили ихних, и меня запомнил. И, представь себе, зашли, мельком комнату осмотрели, вышли и уехали… Ну, поел? Присядем на дорожку.
Они присели. Николай попросил:
— Петрович, надо бы прощупать охранников гестаповской тюрьмы. Может, выручать кого придётся.
— Побег, что ли, устроить?
— Возможно.
— Так, значит, тот человек, что гранату бросил, ваш?
— По заданию ли действовал или по собственному почину, всё равно наш, советский.
— Это верно. Буду стараться.
— А с Морозовым что? Так и не знаем.
— Ты с Зигфридом говорил?
— Говорил. Он тоже ничего толком не знает. Хорошо бы заполучить списки людей, содержащихся в гестапо.
— Ну, ты же слыхал, что Зигфрид сказал: Гук теперь у него в руках. Он из него выжмет.
— А вдруг этот Гук вывернется? — высказал сомнение Николай. — Уж очень скользкий тип.