Семейство мирно ужинало за круглым столом. От свечей на лица ложился мягкий желтоватый отсвет. Встречаясь взглядами, они улыбались друг другу. У Элен немножко дрожали руки. За сыром она выложила карты на стол:
— Я на несколько месяцев еду в Индию. Если совсем честно, неуверена, что вернусь. — Пикассо уставился на Жюльетту. Та сидела, опустив нос в тарелку, и не демонстрировала ни малейших признаков удивления. — Жюльетта в курсе. Не волнуйся, я давно все обдумала. — Она мило улыбнулась.
«Не волнуйся!» — Он ненавидел это слово, наряду с некоторыми другими, например «полдник» и «живительный». Сжав опущенные под стол кисти в кулаки, он спросил:
— Почему ты уезжаешь? Что я тебе сделал?
Пикассо старался казаться спокойным. Ради Жюльетты, которая сейчас получала урок семейной жизни.
— Да ничего. Просто я достигла стадии, на которой дальнейшее движение вперед невозможно. Мне необходимо приникнуть к источнику.
Говоря, она следила взглядом за полетом несуществующей мухи, путешествующей по потолку. Ее руки выписывали какие-то сложные движения, очевидно заимствованные у бога Вишну, от которых трепетало пламя свечей. Жюльетта смотрела на мать, разинув рот, как на божество.
— Ты здесь совершенно ни при чем, — добавила она и наконец в упор посмотрела своими черными блестящими глазами на мужа. На бывшего мужа.
— А Жюльетта?
Жюльетта собралась что-то сказать, но мать ее остановила, прижав ладонью руку дочери. Как в телевизионной мелодраме.
— Жюльетта уже большая. И потом, вы с ней прекрасно ладите, разве нет?
Пикассо поднялся. Втиснутый между стеной и столом, он задыхался. После зарытой неизвестно где собаки мозг сверлила еще одна присказка: «Променял орла на кукушку». Подобно невротикам, боящимся исцеления, Пикассо успел вжиться в образ мужа, созданный Элен. Как он теперь будет существовать? «Променял орла на кукушку». Да и кукушки-то никакой нет.
— Тебе нехорошо? — обеспокоилась Элен, видя, как он настежь открывает окно.
— Духотища. Сдохнуть можно.
Жюльетта и Элен убрали со стола. Десерт проглотили, не замечая, что едят. Все изменилось. Повседневность обернулась чрезвычайным положением, и никто из них не знал, как себя вести, чем заполнять пространство празднично убранной квартиры. Зеленая строгость Элен исключала всякие разборки, всякую грусть. Мать и дочь потихоньку, словно украдкой, разошлись по спальням, и Пикассо удрученно уснул на диване. Куда ему было идти? Меньше всего на свете ему хотелось стать похожим на контингент своих несчастных клиентов, ютящихся в гостиницах без единой звезды, не сумевших утаить ни одной зарытой собаки и бездарно променявших всех своих орлов неизвестно на что.