Кладовщик недоуменно пожал плечами:
— Ты с луны свалился, парень… Ты разуй глаза и посмотри окрест себя! Все воруют! Все тянут! Да таких, как я, в пример ставить надо! Я же пустяки беру, чепуховину, ну — рыбку-другую, ну консервы банку, ну — сахару полфунта-фунт. А другие-то пудами, пудами и в шампаньском купаются, в золоте, в соболях!
— И много ты таких знаешь?
— Знаю. Но не старый режим, чтоб сексотить. Меня не трогают, и я не трогаю.
— Слушай… — Шавров дружески толкнул его в плечо. — Ты на фронте был?
— А то…
— Ну вот… Я тебя как своего боевого товарища прошу: пойдем в милицию.
— Не-е… — замотал головой кладовщик. — Против моих убежденией. Не могу.
— Ладно. Тогда мне расскажи.
— А ты не поп, чтобы исповедь принимать.
— Послушай… — снова начал закипать Шавров. — Я ведь прошу, прошу, а потом и накостылять могу. Ты главное пойми: народ голодает, а его враги — от обжорства бешенствуют.
— Кабы враги… — вздохнул кладовщик. — А то ведь вполне уважаемые люди. При должностях.
Шавров не успел выяснить, что это за «люди». В открытые ворота въехал старенький грузовик и подрулил к платформе.
— Где здесь для Прохоровской? — высунулся из кабины человек, который сидел рядом с шофером.
— Здесь для Трехгорки! — крикнул Шавров. — Ищите дальше.
Человек удивленно посмотрел на Шаврова:
— Трехгорка и есть Прохоровская… — Он повернулся к шоферу: — Давай, Василий, начинай… — Протянул Шаврову несколько накладных, улыбнулся: — У нас вобла в ящиках, верно?
— Верно, — Шавров сравнил накладные с той, которую получил от Петракова. Записи были идентичны, номер совпадал. — Я из наркомата пути, — запоздало представился он. — Попрошу личные документы.
— Пожалуйста… — Экспедитор протянул сложенную вчетверо бумагу. Это было удостоверение с фотографией, отпечатанное на пишущей машинке и заверенное заведующим фабрикой и председателем фабкома. Подписи скрепляла четкая фиолетовая печать.
— Все верно… — Шавров вернул удостоверение и стал наблюдать, как споро и ловко грузят ящики. Он старался вспомнить… Что? Он не знал. Это было странное и мучительное состояние, словно нужно было прочитать на гимназическом экзамене известное, много раз слышанное стихотворение, но вот какое… Было похоже на болезненный сон, когда хочешь и не можешь проснуться…
— Я к тебе завтра зайду, — Шавров направился к воротам. — Ты подумай, ладно?
— А чего думать… — Кладовщик засопел и нахмурился. — У кого глаза разуты — тот и сам с усам. А так, вообще — чего не зайти. Заходи…
В воротах Шавров оглянулся. Экспедитор с Трехгорки усаживался в кабину. Был он толст, длиннополый плащ мешал, и экспедитор крутился, стараясь расправить полы так, чтобы они не мялись. Шавров всматривался, возникло ощущение, что этого человека он уже видел раньше, но так и не вспомнил, и постепенно тревожное чувство стало проходить, а когда подъехал трамвай и заскрежетал тормозами и с дуги сыпануло ослепительно-белыми искрами, успокоился совсем. Свободных мест было много, и он сел к окну и увидел площадь и небольшую очередь на стоянке легковых извозчиков. И сразу же всплыло в памяти удивленное лицо Петра: «А она может убить?»