Зашли в один дом, в другой. Там воды попросили напиться, там молочка.
Женщины, услышав чужие шаги, прижимались спиной к печам, отступали к горницам, словно готовились собственным телом прикрыть детишек.
Мужчины смотрели в пол...
Я предупредил бойцов, чтобы везде вытирали ноги, вежливо здоровались и снимали шапки.
Наше поведение успокаивало людей: фашист и полицай шапки не снимут!
Напившись, потолковав о погоде, благодарили за угощение.
Один пацаненок, осмелев, выскочил:
— Дядька! А вы партизаны?
Мать бросилась к нему:
— Я тебе покажу партизан, сволоченок!
— За что же вы так?.. — спросил я женщину. — Мы и верно партизаны, сынок.
* * *
Мы не ждали от первого посещения Кривошина каких-либо серьезных результатов. Не так-то просто с первого раза найти в незнакомом месте человека, которому можно довериться...
[101]
Однако поход в поселок явился для будущих разведчиков какой-то практикой, научил входить в населенный пункт, в чужие дома, вести себя так, чтобы не испугать хозяев, направлять разговор в нужное русло.
Все это может показаться примитивным и наивным. Но если учесть обстановку в тылу врага осенью сорок второго, то даже вылазки в Кривошин были далеко не простым и легким делом. Однако мы продолжали их, чтобы обучить группу самостоятельным действиям и организовать затем разведку Барановичей.
Умение же войти в дом, где живут люди, запуганные расстрелами и виселицами, умение поговорить с этими людьми — занятие отнюдь не из легких...
Здесь, в Кривошине, пятерка из отряда Бринского проходила ту же школу, что Седельников и Кузьменко на хуторе у Матрены. С той разницей, пожалуй, что в Кривошине было потрудней.
Тем не менее посещения поселка, находившегося под контролем немцев, довольно быстро дали хорошие результаты: партизаны осваивались, а жители встречали нас все приветливей.
Вот так, в третий или четвертый приход в Кривошин, встретили нас и в доме Ромуальда Викентьевича Лиходневского, слесаря паровозного депо Барановичи, частенько навещавшего семью, жившую в поселке.
Хозяин дома, мужчина средних лет, при первой встрече весьма немногословный и осторожный, теперь держался почти дружески.
Мы спросили его о здешнем солтысе: не прижимает ли народ, не выслуживается ли перед фашистами?
Лиходневский пожал плечами:
— Назначили его, ну, стало быть, приходится делать то, что велят...
— Делать можно по-разному. С рвением и без оного.
— Само собой. Я и говорю, делает то, что велят.
Темные глаза Ромуальда Викентьевича усмехались. Дескать, ясней ясного говорю, чего же вам еще?
Он принес чугунок картошки, достал буханку хлеба, соль, подсолнечное масло: