И никто не догадывался, что весь концерт под сводчатым потолком сцены на балке для монтажа декораций просидел худой невзрачный юноша. Из зала его не было видно, музыканты сидели к нему спиной, и только дирижер, вдохновенно запрокидывавший голову, мог замечать условные знаки лопоухого мальчишки.
После столь явного триумфа Альберта Норкина официально назначили главным дирижером большого симфонического оркестра. Заказы от руководителей партии посыпались один за другим. Все ждали новых ярких выступлений.
Альберт Михайлович на этот раз повел себя предусмотрительно. Он знал, кому обязан успехом, и сразу после концерта запер Марка в своем кабинете. Распростившись с чиновниками и критиками, дирижер вернулся в кабинет, откуда вышел только через три часа. За это время он успел обсудить с Марком все нюансы дальнейшего сотрудничества. То, что мальчик оказался беспризорником, сыграло на руку Норкину. Он решил объявить его двоюродным племянником, потерявшим родителей, и приютить мальчика в своей квартире. Обе стороны достигли того, чего хотели. Марк обещал постоянную помощь в управлении оркестром, а взамен получал кров над головой, доступ к любым музыкальным произведениям и обучение нотной грамоте.
Был еще один пункт негласного соглашения, который очень волновал Альберта Михайловича. Марк никому, никогда не должен был демонстрировать свои уникальные способности. Ему была отведена роль скромного провинциального юноши, увлеченного музыкой, и поэтому посещающего репетиции и концерты влиятельного дяди. Советы он обязался давать только условными знаками или наедине с Альбертом Михайловичем.
Марк поддакивал всем требованиям дирижера так убедительно, что сомневаться в его искренности не приходилось. Но изощренные голосовые эмоции он подключал только ради спокойствия нового учителя. Композитора совершенно не интересовала подобная слава, он не планировал делить заслуженный успех, однако, если бы он сообщил об этом равнодушно, пугливый дирижер, скорее всего, ему бы не поверил. Приходилось привычно играть голосом в угоду слушателю.
Жена дирижера Аделаида Наумовна, увидев бедного родственника, осмелилась было ворчать на мужа, но тот так гневно цыкнул на нее, что всякая охота к возражениям мгновенно отпала. К тому же просторная московская квартира, доставшаяся Норкину в 1935 году по решению наркома после репрессированного критика, и тихий незаметный образ жизни подростка, позволяли совместно существовать, почти не встречаясь. Аделаида Наумовна слышала и замечала нового жильца только тогда, когда он сам этого хотел.