— Тихо, евреи!
— Да, оперетта не больно-то веселая! — сказал Мориц с досадой и, окончательно махнув рукой на союз с Грюншпаном, отправился в другие комнаты искать Мелю.
Он застал ее у бабушки, которую вся семья окружала необычайным почетом и заботой.
Бабушка сидела у окна в кресле на колесах. Это была почти столетняя старуха, парализованная и впавшая в детство; лицо у нее было настолько ссохшееся и морщинистое, что и выражения никакого не осталось — на изжелта-сером, дряблом куске кожи выделялись только темные, как бусинки, но тусклые глаза. Поверх черного парика был надет чепчик из пестрого шелка с кружевами, как носят еврейки в маленьких местечках.
Меля чайной ложечкой вливала бульон в ее запавший рот, и бабушка, как рыба, только открывала рот и закрывала.
Мориц поклонился старухе — она перестала есть, посмотрела на него мертвенным взором и спросила глухим, словно из-под земли исходившим, голосом:
— Кто это, Меля?
Она никого не узнавала, кроме самых близких людей.
— Это Мориц Вельт, сын моей тети, Вельт, — повторила погромче девушка.
— Вельт, Вельт! — пожевала старуха беззубыми деснами и широко раскрыла рот для очередной ложечки с бульоном, которую поднесла Меля.
— Они еще ссорятся?
— Настоящий Судный день!
— Бедный Альберт!
— Тебе его жаль?
— Ну конечно! Собственная жена и семья не дают ему быть человеком. Регина просто поражает меня своим торгашеством, — с грустью вздохнула Меля.
— Уж раз ты фабрикант, изволь быть как все. Он немного страдает идеализмом, но после первого же банкротства, если только на нем хорошо заработает, он излечится.
— Не понимаю я ни отца, ни дядей, ни тебя, ни Лодзи. Во мне все кипит, когда я смотрю на то, что здесь творится.
— А что такое творится? Все хорошо, люди делают деньги, только и всего.
— Но как? Какими способами?
— Это не имеет значения. От того, каким способом заработаешь рубль, стоимость его не уменьшается.
— Ты циник, — прошептала Меля с укоризной.
— Я всего лишь человек, который не стыдится называть вещи своими именами.
— Ах, помолчи немного, я так расстроена, что даже нет сил ссориться.
Меля кончила кормление бабушки, поправила подушки, которыми та была обложена, и поцеловала ей руку. Старуха слегка ее обняла, погладила костлявыми, как у скелета, пальцами ее лицо и, посмотрев на Морица, опять спросила:
— Кто это, Меля?
— Вельт, Вельт! Идем ко мне, Мориц, если у тебя есть время.
— Ах, Меля, для тебя у меня всегда есть время, когда только захочешь.
— Вельт, Вельт! — глухо повторила бабушка, открыла рот и уставилась мертвыми глазами в окно, за которым виднелась стена фабрики.