Уже сейчас, в ее сорок четыре года, на лице Лилибет оставили след годы непутевой жизни: выпивка, наркотики, мужчины.
Лина не стала закрывать дверь и продолжала стоять на пороге. Уличный шум и запах свежего хлеба из соседней пекарни были ей сейчас необходимы — они напоминали, что совсем рядом продолжается нормальная жизнь.
— Что тебе нужно?
— Как что? Посмотреть на мою детку, что же еще! — И Лилибет разразилась пронзительным смехом, словно острым ногтем провела по стеклу. — Как ты можешь спрашивать?! Я так по тебе соскучилась! Конечно, говорю я себе, моя Лина страшно занята, но, может, выкроит хоть часок для своей мамочки? Ну и вот, села на автобус и приехала. Да садись же, милая, что ты стоишь в дверях, — садись и давай все-все мне про себя рассказывай!
Лина сжалась от отвращения и ухватилась за него, словно за спасательный круг. Уж лучше приступ отвращения, чем бесконечное отчаяние.
— Мне надо на работу.
— Ну неужели ты не посидишь немного с мамочкой? В конце концов, это твой бар. У меня ведь такая взрослая умная детка, у нее свое дело, кучу денег зарабатываешь, как я погляжу, — добавила она, оглядывая комнату алчным взглядом.
При виде жадного огонька в ее глазах Лина выпрямилась, словно наконец набравшись решимости.
— В прошлый раз я тебе сказала: это в последний раз. Больше ты от меня ничего не получишь.
— Ну зачем, зачем ты меня так обижаешь? — Лилибет широко раскрыла глаза, и они тут же наполнились слезами. — Я просто хочу провести пару дней со своей малышкой…
— Я давно уже не малышка, — сухо ответила Лина. — И уж тем более не твоя!
— Миленькая моя, ну почему ты так грубишь? Я так долго ехала, чтобы тебя увидеть! Знаю, дорогая, я не была тебе хорошей мамой, но теперь я все исправлю, клянусь, я все заглажу!
Она вскочила, прижав руку к сердцу. Лина заметила очень длинный, слегка загибающийся ноготь на мизинце. Теперь понятно, на чем она сейчас сидит, спокойно отметила она про себя. Кокаин.
— Да, милая, знаю, в моей жизни было много ошибок, — продолжала Лилибет трагически дрожащим голосом. — Но пойми: когда появилась ты, я была так молода, совсем еще девчонка!
— Это я уже слышала.
Порывшись в сумочке, Лилибет извлекла оттуда скомканный носовой платок.
— Детка моя, зачем ты так обижаешь свою мамочку? Зачем так больно ранишь мое сердце?
— У тебя нет сердца. И ты мне не мамочка.
— А кто же? Разве я не носила тебя девять месяцев? — Горестное отчаяние Лилибет мгновенно, словно повернули рубильник, сменилось гневом. Теперь голос ее звенел от ярости. — Девять месяцев сидела с пузом как привязанная в этом чертовом болоте! А потом как мучилась, когда тебя рожала!