— Леня! Леонид Павлович! Тебе через двадцать минут вставать. — «Уже двадцать!» — мысленно ужаснулась она. — Может быть, все-таки приляжешь?
Подгалло положил ручку и повернулся к жене. Она стояла в дверях. Маленькая... старушка... Но для него она осталась все той же Полечкой, как и много лет назад, когда она, медицинская сестра партизанского отряда, несла его на перевязочный пункт и сердилась на свою слабость.
— Где уж ложиться, мать. Все равно не выспаться. Лучше поговорим.
Подгалло перешел на диван и, когда жена приблизилась к нему, осторожно обнял ее за плечи и легонько привлек к себе.
— Всю-то жизнь мы с тобой расстаемся, — вздохнула Полина Георгиевна. — Конца не видно.
— Вот и отлично! — улыбнулся Леонид Павлович. — Не только расстаемся, но и встречаемся. Чем чаще расстаемся, тем чаще встречи.
— Шутишь...
— Нет, серьезно! Говорят же: чаще разлуки — реже скандалы.
Оба грустно рассмеялись: какие там скандалы — ни одного резкого слова не было сказано друг другу за всю жизнь.
— О чем же говорить будем? — тихо спросила Полина Георгиевна, взяв руку мужа.
— Расстаемся, мать, надолго. Запасайся терпением. Пожалуй, до конца войны не встретимся.
— Вот еще — до конца войны! — пошутила жена. — Не буду я ждать, возьму и приеду в санбат санитаркой.
— Что ж, буду ждать. А пока, ладно уж, сообщу тебе раньше срока приказ командующего, — взглянул на часы. — В восемь ноль-ноль подойдет эшелон, а в шестнадцать все семьи должны выехать. В дороге узнаете, куда. Можешь сказать женам командиров: кто хочет, пусть едет к родным.
Леонид Павлович потянулся за папиросами, но жена торопливо перехватила его руку:
— Нельзя же, Леша. Зачем?
Он бросил папиросу на стол:
— Забылся.
— Кто теперь за тобой смотреть-то будет? — улыбнулась Полина Георгиевна. — Разве ординарца попросить.
Он не ответил, глядя на огни в окнах казарм. Неожиданно для себя сказал:
— Сегодня я встретил Карпова.
— Карпова?.. Это который?
— Помнишь, рассказывал тебе о Халхин-Голе?
— Неужели? Почему же ты не привел его? Я так хочу его видеть!
— Тут история... — мягко усмехнулся Подгалло. — Не хочет он меня узнавать, вот тебе и все. Будто бы и незнакомы совсем. Я подумал, подумал и решил: пусть так и будет. Еще смутишь человеку душу, а нам с ним служить. Он теперь младший политрук.
— Эх, Леонид Павлович, Леонид Павлович, дорогой ты мой комиссар! Ничего-то ты не знаешь о душе его. Он теперь рад до смерти, что опять с тобой встретился. Ты ему как родной. Разве тебе-то чужой он?
Подгалло кашлянул, неохотно ответил:
— Ну, тут несколько иное.
— Сколько же ему лет?