— Ох. Я что — должен был сторожить?
— Да нет, шучу я. И сама вздремнула на один глаз — уж очень устала. Нападать на спящих в здешней игре под запретом. Только, понимаешь, оный запрет стихий не касается.
Он сел — и увидел, что неторопливая вода подступила к самому порогу. Дождевые капли с плеском пробивали тонкую прозрачную плёнку насквозь, до гравия, образуя мелкие кратеры, в воздухе отчётливо пахло промозглым ветром.
— Напрасно, видать, я грозы побоялась и дождику обрадовалась, — проговорила Карди. — Не катаньем, так мытьём нас достанут.
— Уходить нужно.
— И то, — кивнула она. — Только подумай, сладко ли будет Шерлу с Сардером по лужам хлюпать и сырую траву пощипывать. А нам с тобой — трястись в сёдлах на голодный желудок или набивать его холодной сухомяткой.
Он воззрился, не понимая.
— Сорди, тебя мулине обучали? Ну, мельнице? В смысле крутить твою дубинку над головой? Рассказывают об одном японском палаче, что он однажды во время ливня вращал клинком с такой быстротой и изяществом, что на преступника не попало ни капли. До того, как он от того самого меча помер, естественно.
Она постучала по ножнам бокэна, с которым Сорди так и не расстался даже во сне.
— Попробуй то же — может быть, хоть костёр на воле разведу. Внутри здешней раковины, как ты понимаешь, для очага тесновато — лошадям шарахаться некуда.
Он не спросил, почему сама Карди не сделает того же. Сабля стальная, ответят ему неизбежно, чего доброго притянет молнию. И вообще — кто тут ученик, а кто начальник? Поднялся, на ходу вытягивая свой меч из ножен: узкий, лёгкий на руке — сил, что ли, в последнее время прибавилось?
— Волчонка отдай: пригодится тем временем растопки нащепать, — остановила Кардинена. — Ты где его прячешь — против сердца?
Да, в кармашке рядом с зеркалом, в которое стало некому смотреться, хотелось ему сказать, но она и без того прекрасно знала.
Сорди протянул ей нож, перешагнул через порожек и один стал напротив неба. Серая муть, светлая, похожая на туман, стирала грань между землёй и облаками, воздухом и водой: мужчина стоял в тихом ручье по щиколотку, но пока чувствовал лишь его холод.
Вытянулся и приподнялся на носках, поднял бокэн над головой и завертел, как узкую лопасть, удивляясь гибкости своей кисти и всё возрастающей силе. «Как звали того барона, который в подпитии мог без устали… Ага, Пампа», мелькнуло и пропало, как всё неуместное. Клинок вращался сам по себе, наливаясь тяжестью, и словно прилипал к ладони, узор на рукояти всеми выемками и выпуклостями… откуда они, такие? Некогда думать. Китайские девушки так танцуют, с двумя мечами, отдаваясь на их волю, и священные плясуньи Динана, и неужели она хотела от меня этого, мелькало в голове куда быстрей, чем могло воплотиться в звуках и словах, и он уже кружился по инерции, почти не тратя на это себя самого.