Амалия и генералиссимус (Чэнь) - страница 76

Мне упала прохладная капля на голову. Я посмотрела наверх, под черепицу китайского дома: облезлая лазоревая краска, розовые ставни, по колонне вьется водосточная труба, тоже лазоревая. Из окон второго этажа, под крышей, торчат, высовываясь далеко на улицу, бамбуковые шесты с разноцветным бельем, дом — как корабль под флагами, вот только с флагов иногда капает. В окно высовывается коричневое сморщенное лицо китайской старушки с туго зачесанными назад белыми волосами, она улыбается мне.

Я медленно пошла по улице, от репродуктора до репродуктора, из каждого звучал голос Магды.

— А начнем мы с арии Тоски из оперы того же названия, это Пуччини, если я еще вас им не загрызла. Раз уж мы послушали в прошлый раз арию ее возлюбленного художника, который доигрался до расстрела. Так вот, Тоска, будучи первой дамой города Рима, пытается его спасти, но поскольку сделать это можно только через главного тирана всего города, который этого художника собирается пристрелить именно потому, что его любит Тоска, то дела девушки плохи.

Вот она и поет: что же это такое, вроде бы все правильно делаю — а ни черта ни получается. Называется эта ария — Vissi d'Arte, поет Амелита Галли-Курчи.

Звенящий и замирающий голос понесся над жаркими кварталами, заглушая стук ног по асфальту, звоночки и шуршание велосипедных шин. Тихим шагом я пошла к мотоциклу, зная, что не смогу его завести, пока музыка не смолкнет.

Я чуть не сбила на тротуаре тамила с неподвижным, лишенным выражения лицом, замершего у столба с репродуктором.

— Ну, и на закуску этой истории про Тоску скажу пару слов про мадемуазель Амелиту, — зловеще пообещал голос Магды, когда голоса скрипок замерли. — Тут в одном журнале написано что-то про ее ангельский характер. Так вот, сопрано не может быть ангелом, природа не позволяет. Они все одинаковы. Однажды после этой арии, когда героиня должна бросаться об мостовую со стен замка, рабочие сцены подложили ей не гимнастические маты, как положено, а батут. Извините, если уже слышали эту историю сто раз — но она настоящая, это было. Итак, финал оперы. Героиня бросается вниз со стены, гремит мрачный аккорд — и зрители видят, что мадемуазель Амелита взмывает из-за картонных зубцов замка вверх и снова летит вниз, якобы обратно о камни, с обалдевшим ангельским лицом, дергая ногами. И еще аккорд, и опять она летит вверх, и снова вниз. И еще. Сука.

Из репродуктора донеслись, отчетливо, три громких глотка.

Я ударила ногой по педали мотоцикла.

— Отец Эдвард, — сказала я, — еще час назад я думала, что буду здесь молиться, чтобы меня простили за невольно причиненное зло. Но, кажется, все не так плохо.