За сезон успели обзавестись аппаратурой. Брали не что попало. Только Японию. «Все остальное, — заявлял Шмон, — дерьмо не лучше советского». Ему с легкостью верили. Он в этом немного понимал.
В сады лазили из чистого ухарства. Брать в одноэтажных хибарках садоводов было нечего. Разве что соленые огурцы на закусь да банку-другую варенья. Один раз их чуть не застукали. Сторож оказался жилистым и злым. Вдогонку успел перетянуть Лысика палкой. Собравшись у гаражей, сторожа решили немного попугать. Дворняге, бегавшей поблизости, оттяпали топором голову, потом лапы и хвост — все по отдельности забросили в сад. Клесту показалось мало. Там, где забор был особенно хлипок, наворотили гору бумажного мусора, подожгли зажигалкой…
Начало зимы получилось самым удачным. Люди одевались в мех, и этот самый мех Клест с пацанами выслеживал и отнимал на темнеющих улицах, продавая после знакомым цыганам с рынка. Устраивалось дельце проще простого. Особенно с женщинами. Двое заходили спереди, один сзади. В удобном месте шапку сдергивали с головы и убегали. Если нравилась шуба, пугали ножом. Мужчины обычно слушались, не ерепенясь, женщины порой начинали блажить, проявляя самоотверженное упрямство. Визга пацаны не любили. Если жертва поднимала шум, предпочитали уходить. Впрочем, по пьяни иногда рисковали. На глазах у толпы возле трамвайной остановки раздели однажды захмелевшего верзилу. Верзила пробовал размахивать кулаками, то же делали и пацаны. Еле держась на ногах, спотыкались, то и дело падали. Мужика все же кое-как свалили, с руганью попинали. Людей вокруг было много, — это Клест хорошо запомнил. Но никто не вмешался, милицию так и не вызвали. «Фортуна!» — любил говаривать в таких случаях Шмон. Слово Клесту понравилось. В компаниях, где Шмон не особенно часто мелькал, Клест не забывал вставлять красивое словечко. Братки смотрели с уважением.
Как бы то ни было, на дело выходили все чаще. Цедили монету у малолетних мойщиков машин, чрез форточки заползали в квартиры на первых и вторых этажах. Это превратилось в работу. Во всяком случае ничего иного они делать не умели. Да и фига ли плакаться, если все сходит с рук? Время шло, они по-прежнему оставались чистенькими. Их так ни разу и не задержали. Троица бродила по городу открыто, ничуть не маскируясь. «Фортуна!» — не уставал повторять Шмон. Клест в это почти поверил.
Мужчина в очках, высокий и сутулый, лет шестидесяти с виду и, вероятно, сорока в действительности, стоял под окнами дома и с характерной скрипучестью сиплоголосых завсегдатаев винных закутков выкрикивал одно-единственное слово. Обычно такими голосами обещают убить или разорвать на куски. Мужчина никому не угрожал, он только звал какую-то Катю. Звал довольно настойчиво, не пытаясь разнообразить интонационную палитру, оставаясь верным хрипатому российскому тембру. «Катя» чередовалось с «Кать», — на большее у мужчины не хватало фантазии.