все одни мужчины -
черные костюмы,
кожаные краги,
а под ними руки
холодней бумаги!
А они про вас все сами знали,
а они проезд загородили,
а они народ в дома загнали,
вам велели, чтобы выходили.
Хоть по одному, хоть вдвоем.
Не поговорив, не убьем.
Поскорей, сказали, выходите,
и с собой возьмите, что не ваше:
все, что есть у вас, уже не ваше,
но вы сами знаете, что важно.
Айдате за мною,
я знаю, я скрою
- дай руку, пролезу -
и к лесу, и к лесу,
там есть у меня захоронка.
И словно бы кончилась пленка.
- Анатолию Скворцову,
пятьдесят восьмой год рождения,
предлагается выйти на главную улицу.
С вещами. Повторяю,
с вещами.
- Анатолий Скворцов, год рождения пятьдесят восьмой, судимостей не имеет, женат дважды, детей не имеет, водительские права категории С, вам предлагается выйти на главную улицу.
С вещами.
Повторяю, с вещами.
…Говорят, как радио, подряд.
Вроде и негромко говорят,
только слышно в каждом волоске,
по домам, по улицам, везде.
И душа заходится в тоске,
Словно рыба на сковороде.
Что жизнь? Мура.
Битое корыто.
В земле дыра
досками прикрыта,
рыжим мхом заложена
и - давно заброшена.
Нина говорила:
Мать, сыра землица,
общая могила,
дай нам разместиться!
Удели покоя,
заслони рукою.
Тело белое остыло,
быть собою перестало,
то- то нас не видно было,
то- то нас не слышно стало.
Чу! Шу! Бала-ба!
Плюс чего-то про гроба.
И заулыбалась, как невеста,
опуская вялые ресницы,
и в землянке стало больше места,
даже не приходится тесниться.
Коля смотрит грозно, непонятно
и глаза его застыли рыбьи,
словно водоем подернут зыбью:
проступили полосы и пятна.
Может, сказывается усталость?
Может, дело в подземельном свете?
Вот и Толик: от него осталась,
может, треть, а то и меньше трети.
Был он представительный мужчина,
был он злой, азартный и веселый
и гонял тяжелые машины
наглой птицей с головою голой.
А теперь он зыбкий, как водица.
Жизнь ушла. И на кого сердиться?
Говорит Колян - неполным звуком
механического пианино:
позабудь свои приемы, Нина.
Где ты научилась этим штукам?
Я такое вижу не впервые.
Лишний труд: под небом все живые.
Нина
словно
простыни на весу.
Нина встала - стала намного выше.
Глядишь - а они не в земле, а в другом лесу,
дерево вроде стен и заместо крыши.
И она говорит, встряхивая головой,
ледяным кулаком стуча в белизну березы:
у меня за душой
только платок носовой,
только звезды и полосы, неостывшие слезы.
Да вы знаете,
кто хотел это тело,
когда оно ело, ходило, любить хотело,
когда оно пело… как это тело пело!
Теперь оно отлетело.
Да вы знаете, как его обнажало,
как оно отражало и как смеялось!
Пока оно было, я за него боялась,
теперь не хочу, пожалуй.