— Но раненый не выдержит такой дальней поездки! — невольно вырвалось у Марины.
— Да, — подтвердил отец Панкратий. — И потому мы с князем решили отвезти раненого в Сугдею, в дом Эраста — двоюродного брата Василия.
Марина забралась в повозку, где лекарь с помощником перевязывали Донато.
Князь, не слезая с коня, громко спросил:
— Что раненый? Будет жить?
Тимон выглянул из-за полога:
— Кровь нам удалось остановить, а дальше все в руках Божиих. Пока невозможно понять, попала ли в рану отрава или нет. Ему сейчас нужен покой.
— До Сугдеи недалеко, там и отлежится, — решил Василий и повернулся к священнику и Эрасту: — А генуэзца оставим здесь, возле дороги. Пусть кто-нибудь из проезжих найдет его тело. Но никто не должен знать, что я тут был и взялся спасать человека, убившего Заноби.
Отец Панкратий кивнул в сторону повозки:
— За монахов и эту девушку я ручаюсь, они никому не скажут.
— Я тоже уверен в своих людях, — заявил князь. — Надо спешить, пока нас тут не заметили.
Отец Панкратий сел в повозку рядом с Мариной, и обоз тронулся в путь.
Девушка тревожно вглядывалась в бледное лицо Донато, и каждый ухаб, каждый камень, на котором подскакивала повозка, словно причинял ей боль.
Тимон поднес к запекшимся губам раненого бальзам и, качая головой, вздохнул:
— Только бы рана не воспалилась… Если начнется лихорадка — дело худо…
— Но ведь не может быть, чтоб меч был отравлен? — с надеждой спросила Марина. — Разбойник просто хотел нас напугать.
— Наверное, главный яд был в его словах, — заметил отец Панкратий. — Иногда людская ненависть и злоба бывают сильней цикуты.
— Рана может воспалиться не только от яда, — пояснил лекарь. — К тому же парень ослабел от потери крови. Понадобится время, чтоб его вылечить.
— Сколько времени? — уточнил отец Панкратий.
— Может быть, месяц, — ответил Тимон.
Марина осторожно коснулась лба Донато и тут же испуганно прошептала:
— Кажется, у него начинается жар…
И, словно в ответ на ее прикосновение, раненый вдруг бессвязным шепотом пробормотал:
— Чаша… Морская дева… Сокровища…
Отец Панкратий, прислушавшись, удивленно взглянул на Марину:
— Не знаешь ли, о чем он говорит? Какая чаша, какие сокровища?
— Не знаю, я тоже не поняла, — рассеянно откликнулась девушка, не отводя взгляда от лица Донато. — Он и вчера что-то говорил о чаше, о духовных сокровищах предков… Может, он из тех рыцарей, которые ищут Чашу Грааля?
— А морской девой он называет тебя?
— Меня? Нет, не думаю…
Отец Панкратий немного помолчал, потом вдруг заговорил с Мариной на славянском наречии. Девушка мимоходом отметила, что священник, владевший многими языками, сейчас не хочет, чтобы их разговор понял кто-либо, кроме нее. Она бы, наверное, удивилась этому, если бы все ее мысли не были заняты опасным состоянием Донато.