Постановка началась с того, что под шипящие звуки пластинки «Голоса птиц» (ее Кристина откопала в местной радиорубке) из-за дерева бочком вышел смущенный Веня в надвинутом на самые брови берете и неуверенно сказал:
— «Над шрамом шутит тот, кто не был ранен…»
После этого последовало секундное замешательство — и сверху из-за решетки, словно кукла в кукольном спектакле, появилась девушка в ослепительно белом платье и расшитой жемчугом шапочке. Длинные, завитые в крутые локоны волосы ее были небрежно разбросаны по плечам. Девушка высунулась по пояс и встала, приняв поэтически-мечтательный вид.
В зале захлопали. Кристина еще не произнесла ни слова из своей роли — аплодисменты, видимо, предназначались ее костюму и юной, всепобеждающей красоте. Веня потоптался, пережидая шум, а затем повернулся к залу спиной, вытащил из складок черного плаща томик с закладкой и, раскрыв его, уютно пристроился на одном колене перед накрытым ковром возвышением. Теперь из зала был виден только ниспадающий черный плащ, выше — кудрявый Бенин затылок, а еще выше — красный берет с белым пером. Зрителям предлагалось запомнить Ромео именно таким.
Когда Веня, изо всех сил стараясь правильно выговаривать текст, начал читать первый длинный монолог влюбленного, из зала тут же раздались крики и свист.
— Громче! — кричали зрители с последних рядов. — Что он там бормочет?
Кристина обеспокоенно взглянула в зал. «Господи, скорей бы начались мои слова… Скорей бы…» — заклинала про себя она.
Тут Веня начал безбожно путаться в тексте и пригибаться, чтобы получше рассмотреть непонятные слова. Положение становилось все более отчаянным. «Нет, надо немедленно прекращать эту парашу», — подумала Кристина, имея в виду первый монолог Ромео. Перебежав по подставленной внизу скамеечке с одного конца своего «балкона» на другой, она мгновенно завладела вниманием зрительного зала и выкрикнула свою реплику раньше, чем положено:
— О, горе мне!
Она произнесла эти слова без ожидаемого пафоса, а со всей досадой и злостью, которые в данный момент испытывала. К счастью, образ «оторвы», который она хотела воссоздать из классической Джульетты, вполне допускал такую реакцию юной дочери Капулетти.
Перехватив удивленный взгляд «Ромео», Кристина глазами сделала ему знак, чтобы он перескочил к тексту после ее реплики. Но, видимо, Веня ее не понял — и стал дальше ковыряться в первом длинном монологе. Тогда Кристина снова, теперь уже более настойчиво, воздев к небу руки, воскликнула:
— О горе, горе мне!
Веня замолчал, а потом почти с вопросительной интонацией произнес свою следующую реплику: