Она не убежала. Не оттолкнула, не сказала: «Не трогайте меня». Просто стояла и позволяла ему гладить ее, вся дрожа под его руками.
Закрыв глаза и подавшись вперед, он вдыхал ее уютный, отдающий крахмалом запах, а потом провел губами вдоль напряженной линии шеи, и губы его чувствовали, как тонко бьется кровь в ее жилах. Он поцеловал ее там, а потом его губы медленно скользнули вверх, к скуле.
— Ты пахнешь миндалем, — шепнул он ей на ухо, в его причудливый лабиринт. — Ты помнишь? А я помню, как распускал твои волосы. Шпилек уже почти не было, но оставались одна или две, которые все еще держали волосы вверху, и я их вытащил, и волосы упали. Как шелк, только теплый и мягкий.
Она тогда сделала то же самое — провела руками по его длинным непослушным волосам. И Томас увидел, что она вспомнила, — по тому, как напряженно сжались ее кулаки, прогоняя память о том чудесном мгновении.
Сейчас шпилек и булавок было куда больше — наверное, сотни, царапающих кожу и туго захватывающих волосы, удерживая их в порядке и послушании. Но волосы девушки были слишком красивыми, слишком длинными и легкомысленно мягкими, чтобы избежать прикосновения его рук, несущих им свободу. Его пальцы скользили по прядям, вынимая шпильки, и вскоре шелковистая завеса упала ей на плечи.
— Да, вот так и было. — Мягкие пряди скользили меж пальцев, и он поднес их к свету, рассмотреть скучный, приглушенный цвет. Даже ее волосы казались серыми! — Кэт, это преступление. Что, бога ради, ты сделала с волосами?
— Шелуха грецких орехов. — Ее голос был как легчайший намек на мольбу о прощении.
— Прошу, не надо больше. — Он так любил огненный оттенок ее волос! Тогда он не смог зажечь светильники, чтобы рассмотреть эти волосы, в тот другой раз, когда распустил их. Ему хотелось сгрести их в охапку, как сноп пшеницы, и потянуть, запрокидывая ей голову так, чтобы раскрылись ее губы. Хотелось зарыться в них лицом, почувствовать их щекотание на своей груди.
Ему хотелось, очень хотелось. Хотелось получить от нее больше, чем он мог бы сказать.
Он хотел ее любви. Хотел ее доверия. Ее оправдания.
И он не мог перестать ее гладить. Медленно, легко, нежно. Ожидая, что страх и недоверие наконец уйдут. Его пальцы едва касались ее кожи. Прочерчивали обратный путь — вспоминая, отмечая мельчайшие перемены, что оставили эти годы, серебряную бледность, что омыла эту некогда сияющую кожу. Крошечные морщинки тревоги, которые подобрались к уголкам глаз.
И глаза ее закрылись, когда кончики его пальцев пробежались вдоль ее скул и прямой линии носа, а затем отправились в обратный путь. Большие пальцы прочертили изящный изгиб ее бровей.