– Ой, ну, драгоценный же вы мой… Сегодня я вам спела, как моя тетка Катя. Она этот романс завсегда так пела.
– А…
– А можно еще как Глафира Андреевна, как Зина, как баба Паша… – самозабвенно перечисляла Стешка. – По-всякому можно, Петр Романович, не мучайтесь. И все время правильно будет, уж я-то точно знаю.
Человечек в изнеможении схватился за растрепанную голову, и хрупкое пенсне упало на пол. Стешка сочувственно подняла его, положила на край стола.
– Кто это? – тихо спросил Илья у Кузьмы.
– Майданов, Петр Романович, – шепотом ответил тот. – Дворянин, Сбежнева друг, музыкант большой. У нас часто бывает. Все записывает, как наши поют. Иногда ничего, а иногда прямо из штанов от злости выскакивает. Вы, кричит, каждый день новые партии находите, никакой бумаги на вас не хватит! На Стешку кидается: зачем, мол, опять филитуру вставила, в прошлый раз не было! А Стешка и знать не знает никакой филитуры, пугается до смерти, по первости даже ревела… Мы раз сговорились да для смеху вшестером ему спели «Не тверди», так с Петром Романычем чуть удар не сделался, плакал почти. Каждый-то свою партию тянет, а вместе все равно слаженно выходит. Куда же ему записывать сразу шестерых-то! И опять же, филитуры отовсюду лезут…
– Что за штука?
– А я почем знаю? Что-то ненужное, наверно, раз так серчает. Гляди, Стешку уже замучил совсем, она ему в восьмой раз поет. И каждый раз по-новому!
– Что ж она, дура, человека изводит… – проворчал Илья, отворачиваясь. Он так и не понял, почему смешного человечка раздражают Стешкины рулады, и решил не ломать над господскими причудами голову.
Офицеры, судя по всему, чувствовали себя в цыганском доме совершенно свободно: громко говорили, смеялись, окликали цыганок. Но гораздо больше Илью удивило то, что и цыгане не чувствовали себя стесненными. Никто не готовился петь, не бежал за гитарой, не улыбался и не льстил гостям. Цыганки лущили семечки, зевали, не прикрывая ртов, почесывались, а Митро и братья Конаковы даже затеяли в дальнем углу, на подоконнике, карточную игру. Яков Васильевич сидел у стола спиной к гостям и негромко разговаривал с сестрой. Все вели себя так, словно в доме не было чужих людей. Недоумевая, Илья подошел к Митро, прикупающему к даме семерку:
– Слушай, чего это наши-то… Ведь вроде гаджэ в доме…
– Не обращай внимания, – отозвался тот. – Эти так любят, нарочно просят, чтобы мы петь не становились. Нравится им, что они здесь свои… Играть будешь? Нет? Ну так, сделай милость, не порть карту, у тебя глаз нехороший.
Илья, не споря, отошел, сел на пол возле дивана, взял в руки гитару и, делая вид, что поправляет настройку, прислушался.