Вдвоем они довели песню до конца.
– С’est parfait![38] – восхитился Толчанинов. – Бесподобно! Серж, ты прав, у парня редкий тенор. Возьми-ка, друг мой. Вот и вот… и еще. Такой талант стоит того, чтобы его озолотили.
– Благодарю, ваше высокородие… Спасибо. – Илья передал деньги Варьке.
– Вот вам, пожалуйста, – феномен в чистом виде!
Пронзительный, тонкий, как у женщины, голос раздался за спиной Ильи так неожиданно, что он чуть не подскочил. Оказалось, что музыкант, господин Майданов, перестал терзать Стешку нотной грамотой и с увлечением слушал пение Ильи.
– Вам не понравилось, Петр Романович? – почти с ужасом спросила Настя.
– Бог с вами, Настасья Яковлевна, я не это имел в виду! – отрывисто сказал человечек. – Но кто здесь мне объяснит, как из глупой и довольно пошлой песенки этот разбойник ухитрился смастерить древнегреческую трагедию?
С дивана грянул хохот. Маленькому Строганову пришлось даже ухватиться за край стола, чтобы не соскользнуть на пол. Ничего не понимающий Илья растерянно взглянул на Настю. Та пожала плечами, нахмурила брови.
– Не обращай внимания… Он всегда так.
– Глупая песня! Дурацкие слова! – кипятился Майданов. – Совсем как у шарманщиков: «И до гроба любить», «не могу позабыть»… Но вы послушайте, как этот фараонов сын их подает! Как будто весь мир вокруг него рушится и сердце вырывается из груди! Вы слышали, где он взял дыхание? Перед «я смотрю», посередине музыкальной фразы! И пауза после фиоритуры против всех законов гармонии! А каков эффект? Неземное страдание, и, черт возьми, хочется рыдать! Настоящий tenor di forza![39]
– Пьер, mon cher, уймись, – наконец перестал смеяться Сбежнев. – Ты до смерти перепугал наших артистов. Еще не все они привыкли к твоим восторгам. Ведь это же восторг, не правда ли?
– Да! Да, да, да! – топнул ногой Майданов. Его голубые глазки разгорелись, пенсне съехало набок, галстук сбился к плечу. Подошедшая Стешка обеспокоенно погладила его по спине. Музыкант схватил ее за руку, решительно чмокнул в худое запястье и продолжал: – А ты, Серж, – варвар! Варвар и дикарь!
– Вот тебе раз! – развел руками Сбежнев.
– Именно дикарь! Настасье Яковлевне место на оперной сцене, а ты хочешь замуровать ее в четырех стенах своего Веретенникова! Что она будет там делать? Варить варенье, бегать с ключами по подвалам, рожать тебе потомство и толстеть?! Пфуй, как не совестно!
Снова раздался взрыв хохота. Привлеченные таким весельем другие цыгане побросали свои дела и подошли к дивану.
– Воля ваша, Петр Романович, только вы глупости говорите, – вдруг резко сказала Настя. – Куда мне в оперу? Что я там делать стану? Разве там без меня петь некому? Здесь меня вся Москва знает, а там я кем буду?