Первый отъезд Мишель он пережил тяжело, но на этот раз было еще тяжелее. Он сам предложил ей уехать, и, вопреки всем его надеждам, она приняла его предложение.
А что ему оставалось делать? Должен же он был как-то выбираться из того позорного положения, в которое сам поставил себя, прибегнув к шантажу. Не мог же он силой заставить ее остаться и тем усугубить свое бесчестье? Немыслимо! Он и так уже это проделал. Хотя вначале эта идея показалась ему вполне разумной. Трехмесячная уединенная жизнь вдвоем давала им возможность заново узнать друг друга, ему — доказать Мишель, что он может стать хорошим мужем, а не тем жалким подобием мужа, каким он оказался после их свадьбы. В те первые два года их совместной жизни он вел себя как обидчивый и заносчивый идиот. Гордыня не позволила ему просто поинтересоваться, почему она смотрит на него такими испуганными глазами, стоит лишь ему приблизиться к ней.
Но время, проведенное с ней в Новом Орлеане, могло бы стать самым счастливым в его жизни, если бы не угрызения совести. Он стал презирать себя. Как осмелился он использовать естественную тревогу Мишель за родного брата против нее?
Если быть до конца честным, то, конечно, сыграла свою роль внезапно вспыхнувшая ревность. Где, каким образом его молодая жена обрела столь восхитительную сексуальную раскованность? А главное, с кем?
Теперь этот вопрос мучил его меньше всего. К тому же все это было уже в прошлом…
Как обычно, Лауренсия оставила для него холодный ужин на подносе в его кабинете. В последнее время он частенько забывал поесть.
Хорошо еще, что тетки уехали на праздник Благодарения к его матери в Батон-Руж. Он обойдется без этих болтливых особ, которые укрылись у своей сестры, после того как он выдал им по первое число за их отношение к Мишель в те годы, когда та жила в усадьбе. Если б не их обращение с его молодой женой, она, возможно, не уехала бы тогда. То-то они не торопятся, ждут, когда он остынет. Но время ничего не изменит, он это твердо знает. Вернуть его к полноценной жизни может только любовь жены.
Пол тоже перебрался подальше от его родственниц в коттедж на территории усадьбы, так что теперь он в полном одиночестве и никто кроме него самого не страдает от взрывов его дикого темперамента.
Если бы не его чудовищная гордыня, он не оказался бы в одиночестве. С ним была бы Мишель, его жена, его обожаемая жена. Он никогда не говорил ей о своей любви, не мог… Сжимая зубы, Филипп злился на себя.
В Новом Орлеане он был почти готов признаться ей и отдать свое счастье в ее нежные руки. Но вмешались два обстоятельства: внезапная вспышка ревности, сводившая его с ума, к тому мужчине — или к мужчинам? — который научил Мишель получать удовольствие от секса, и не меньшая по силе вспышка ненависти к самому себе за то, что шантажом вырвал у нее согласие пожить с ним три месяца.