– Все испытывают невероятное облегчение. Пресса восприняла наш успех очень благосклонно. Должен еще сказать… – Дюпен почувствовал, что тон Локмарьякера сейчас изменится. – Собственно, когда я думаю… – Он умолк и начал сначала: – Это была – думаю, мы имеем полное право так считать – большая семейная трагедия. – Кажется, Локмарьякер сумел подобрать нужное слово. – Такие страсти, такие сильные чувства… Как долго они подспудно копились. Да, дело это очень скверное.
Иногда – хотя и очень редко – этот человек до глубины души удивлял Дюпена.
– Да, господин префект, это действительно так. Настоящая семейная трагедия.
– Как вы считаете, Луака Пеннека тоже убили?
– Похоже, что да.
– У вас есть показания мадам Пеннек?
– Да, но пока лишь предварительные.
– Они, по-вашему, надежны?
– Пока не могу сказать.
– Сегодня я проведу пресс-конференцию. Я хочу, чтобы завтра все могли прочитать об успешном завершении расследования. С картиной это дело приобрело национальный масштаб, Дюпен.
Это был не упрек – в голосе Локмарьякера звучала гордость.
– Газеты скоро будут подписывать в печать. Естественно, в статье не должно быть всех подробностей, только самое важное. Для меня главное – чтобы в газетах была адекватно освещена наша работа. Полиция Финистера держит все под контролем! Я прошу немедленно привезти картину в Кемпер.
– Я вас понял.
Дюпен и в самом деле все понял. Локмарьякер посчитал дело оконченным. Это был недвусмысленный сигнал. Ничего нового – все как всегда.
– Вы не думаете, что сын давно планировал убийство отца? Газетчики обязательно зададут этот вопрос.
– Нет, не думаю. Просто в тот вечер так случилось.
– Но почему именно в тот вечер?
– Пьер-Луи Пеннек сказал сыну, что хочет на следующий день передать картину в дар музею Орсэ. Я думаю…
Собственно, у Дюпена не было никакого желания вдаваться в подробности. Он подумал о ноже, о роковом лагвиоле.
– Да? И что же вы думаете по этому поводу?
– Ничего.
– Это был давний план Пьера-Луи? Я имею в виду дар.
– Думаю, это было лишь смутное желание. Конкретный план возник после того, как Пьер-Луи побывал у доктора Гаррега.
– Да, да, я понимаю. Значит, все дело в алчности? В конце концов, речь ведь шла о сорока миллионах, не так ли?
– Речь шла об уязвленном самолюбии, об унижении, о многолетнем унижении. Я…
Дюпен страшно злился на себя. Он не хотел сейчас серьезного разговора с Локмарьякером.
– Что вы хотели сказать, Дюпен?
– Вы правы. Речь шла о сорока миллионах.
– Что вы можете сказать о мадам Пеннек?
– Вы имеете в виду ее мотивы?
– Да.
– Она очень хладнокровная и расчетливая особа.