Есть мошенник по имени Хауэлл.
Он во лжи, как в пруду, с детства плавал.
Срок придет помирать —
Перестанет он врать,
А без этого Хауэлл — не Хауэлл.
Бедняга! Он отличался столь редкостным отсутствием каких бы то ни было положительных качеств, что я, знаете ли, даже в определенной мере ему сочувствую. Не будь я, по счастью, частным детективом, мы бы, вероятно, нашли с ним общий язык.
— Вы стали бы шантажистом? — скептически спросил Лестрейд.
Холмс сделал протестующий жест.
— Вы никогда не сможете обвинить его в шантаже. Он слишком умен, чтобы попасться. Именно он привел юного поэта Суинберна в один аристократический дом с дурной репутацией. В том салоне на Сиркус-роуд, у Риджентс-парка, золотая молодежь проводила праздные вечера в обществе розовощеких красавиц, предаваясь забавам в духе маркиза де Сада.
Как ни странно, при последних словах Лестрейд, обычно вовсе не склонный к смущению, вдруг густо покраснел.
— Хауэлл и Суинберн обменивались письмами, в которых обсуждали эти довольно невинные юношеские увеселения, — продолжал рассказывать мой друг. — Десять лет спустя, на пике своей славы, поэт получил от старого знакомого записку: оказалось, что Хауэлл сохранил все послания Суинберна в памятном альбоме, который ввиду денежных затруднений вынужден был заложить и теперь затрудняется выкупить. Потерявший терпение ростовщик грозился немедленно выставить вещицу на аукцион. Через неделю адмирал Суинберн и его супруга леди Джейн заплатили очень крупную сумму за то, чтобы вернуть из ломбарда хронику похождений своего сына. Вырученные деньги наверняка были к обоюдному удовольствию разделены между Хауэллом и его сообщником ростовщиком. Судите обо всем сами, дорогой Лестрейд.
Инспектор встрепенулся и задумчиво проговорил:
— Да уж! Ладная работа. Сшито так, что не придерешься.
— То-то и оно. В более трудных случаях, когда клиент выказывал упрямство, Хауэлл вдохновлял его чтением компрометирующих писем перед специально приглашенными гостями. Благодаря этой мере авторы посланий понимали, что бумаги все же следует выкупить. Неужели вы полагаете, будто, дорого заплатив за сокрытие свидетельств сыновнего безрассудства, Суинберны пожелают обнародовать их в суде? Даже если и так, каким образом вы докажете, что история с ростовщиком была шантажом, а не дружеским советом? Может, Хауэлл искренне желал спасти репутацию друга? Что до публичного чтения частной корреспонденции, то это, конечно, поступок, недостойный джентльмена, однако преступлением его назвать нельзя.
— И давно вы знаете этого человека, мистер Холмс?