Вяземский смотрел на мелькающую степь и яблоневые сады, вспоминал родные лица и улыбался.
– А в Москве, – отвлёк его проводник, – мы там стояли третьего дня под погрузкой, творится – не приведи Господь.
– А что? – повернулся к нему Вяземский.
– А погромы… – Проводник ходил по проходу и подпихивал мешки, чтобы не повалились.
– Кого? – Аркадий Иванович уже понял, что живущий сутками в одиночестве проводник будет говорить.
– Немцев! Так двадцать шестого-то всё только началось, а когда кончится?.. Эт я вам сообщаю, штоб вы знали, куда едете… И не поймёшь, где война происходит… то ли там, куда вы едете, то ли там… – проводник вздохнул, – куда вы, опять-таки… едете. Я вам положил газетки свежие, московские, штоб готовые вы были, ежели там ещё не кончилось…
Паровоз выпустил подряд три сгустка гари, те пролетели перед самым лицом, и Вяземский отошёл от двери. Он протиснулся в купе, крохотное, с одной полкой и подоконным столиком, на котором действительно лежала стопка московских газет. Сверху был гучковский «Голос Москвы».
– И, – заглянул в купе проводник, – не погребуйте, ваше высокоблагородие, тут жёнка моя, мастерица яблочные наливки делать, прям-таки – кудесница, рюмочку-другую к обеду… Снеди-то, я полагаю, у вас вдоволь, а то…
– Спасибо, уважаемый, я… – Вяземский хотел было отказаться, но вспомнил случай с шустовским коньяком доктора Шаранского и с благодарностью принял полштоф с красивой желтой наливкой. В этот раз у Аркадия Ивановича был основательный запас коньяку из тётушкиного подвала, он вёз его ротмистру Дроку, но отказаться от того, что от души предложил проводник, было нехорошо.
Аркадий Иванович поставил тётушкин погребец, сработанный, видимо, ещё в начале прошлого века. От деревянного ящичка, по углам обитого медью, манило путешествиями в кибитке, да в треуголке, да в ботфортах и со шпагою… Он достал гранёную рюмку на толстой ножке, устойчивую, телятину, рябчика, нарезанную розаном кулебяку и янтарную, холодного копчения белорыбицу. Всё пахло вкусно… и под яблочную настойку…
* * *
Проводник разбудил задолго до Москвы, он ходил по тесному проходу вагона и бормотал, пересчитывая мешки. Вяземский услышал, проснулся и больше не спал.
На перегоне, где эшелон встал и затих, Вяземский вышел из купе, и проводник предложил кувшин с водой и чистое полотенце. Аркадий Иванович умылся, позавтракал и сел читать газеты. Проводник спроворил кипятку, и Аркадий Иванович напился чаю. Утро было прохладное, проводник держал настежь открытую дверь, и в каморку через открытое окошко загуливал утренний свежий воздух.