— Конечно, я заслужил это и должен принять ваше решение, господин граф. Я представлю компенсацию за преждевременность моего нынешнего заявления по поводу отсрочки. Надеюсь, что заслужу определенное доверие в ваших глазах.
Граф подошел к нему и положил руку ему на плечо.
— Забудем все это, Леонардо. Пожалуй, я вас понимаю. Мы забудем это.
Но после ухода Вендрамина граф Пиццамано вовсе не выглядел забывшим. Вернувшись к своему креслу, он сел, охваченный мрачными раздумьями. Некоторое время Доменико молча наблюдал за ним. Затем офицер сказал:
— Я надеюсь, что теперь вы понимаете, сэр, за какого мошенника вы выдаете свою дочь.
В тоне графа сквозила усталость.
— Я считал, что все недостатки, которые я за ним знаю, компенсируются ревностным патриотизмом. Но вы принудили его к выражениям, разоблачившим его патриотизм, как притворный — как позу, ради выгоды принятую человеком без веры и без совести. О, да, Доменико, я понял. Но, как я сказал ему, я обязан забыть об этом. Он угрожал нам. Его извинения ничего не значат. Я не безумец. Он показал, что, если я расторгну его помолвку с Изоттой, он перейдет со своими отвратительными барнаботти к уже непомерно увеличившемуся отряду обструкционистов, франкофилов и якобинцев. Как и вы, Доменико, я знаю, что, если это случится, с таким слабовольным человеком, как Людовико Манин, в должности дожа, судьба Самой Светлой Республики будет предрешена. Даже если Бонапарт будет разбит или пощадит нас, мы последуем путем Режжио и Модены. Наши традиции будут уничтожены, наша честь опорочена и все, что составляло славу Венеции, будет сметено. Появится демократическое правительство и Дерево Свободы будет установлено на площади Св. Марка. Такова альтернатива, которую этот негодяй предлагает нам. И мы не можем не страшиться этой альтернативы.
Посрамленный Вендрамин все последующие дни появлялся в доме Пиццамано: Вендрамин во власянице и пепле, выказывая смирение, чтобы возвратить ту благосклонность, которую оказывали ему прежде. Ему помогало то, что по велению воинского долга Доменико отсутствовал. Франческо Пиццамано, по природе своего философского склада ума, склонен был приукрашивать неизбежное. В его поведении не было и намека на ту неприятную тягостную сцену. Но, в то же время, теперь он проявлял холод учтивости в отношениях с Вендрамином. Чувствуя это, Вендрамин не мог быть совершенно успокоенным. Но это была наименьшая из его тревог. Финансовые трудности, которые он надеялся преодолеть при скорой женитьбе, становились с каждым днем все более гнетущими. Виконтесса, до сей поры столь великодушная, проявила растущее нежелание развязывать ремешки своего кошелька. Тревоги, увеличивавшиеся из-за отсрочки, усиливались в мыслях Вендрамина его постоянным опасением соперничества со стороны Марка-Антуана. А затем, совершенно неожиданно, ему стала очевидной не только реальность этого соперничества, но и то, что оно заходит так далеко, как он не мог и подозревать.