— Это мой супруг, — промолвила она и, словно извиняясь за что-то, добавила: — Он большей частью в разъездах. Итак, чем могу служить, дитя мое?
Тереза изъяснялась еще осторожнее, чем вчера. Однако женщина поняла ее без лишних слов и просто осведомилась, когда она намеревается поселиться у нее. Поняв из возражений Терезы, что та отнюдь не собирается жить здесь вплоть до родов, она вдруг сделала строгое лицо и заявила, что обычно лишь в редчайших случаях решается на то, что Тереза, очевидно, имела в виду, и тут же назвала сумму, за которую она в порядке исключения готова взять на себя весь риск. Для Терезы эта сумма была непосильной. В ответ фрау Рузам посоветовала ей не делать глупостей, рассказала об одном господине, который женился на юной девушке только после того, как узнал, что у нее был ребенок от другого мужчины, предостерегла Терезу от дам, помещающих в газетах подобные объявления, и упомянула двух, арестованных в последние дни.
Тереза ушла в полном смятении, красная до корней волос. Словно лунатик, слонялась она под теплыми струями осеннего дождя по улицам города. Случайно она оказалась подле дома, в котором встречалась с Казимиром. Уступая внезапному порыву, она спросила у привратника, не забрал ли господин Тобиш письма, пришедшие на его имя, и узнала, к своему изумлению, что да, забрал, а именно вчера вечером. И вновь надежда проснулась в ней. В ближайшей кофейне она черкнула Казимиру письмецо, не содержавшее никаких упреков, только страстные заверения в своей неизменной любви. Она, мол, не хочет ни о чем спрашивать, ибо и так знает, что в жизни художника всегда случается что-то загадочное, что ей превосходно живется и что она бесконечно жаждет встретиться с ним где угодно, хотя бы на четверть часа. Оставив письмо у привратника, Тереза спала в эту ночь спокойно и проснулась со странно благостным ощущением, что вчера произошло что-то приятное.
38
Следующие дни пролетели быстро, причем Тереза ничего не предпринимала. Когда после дневных обязанностей, выполнявшихся ею через силу, наступали вечерний покой и одиночество, и она лежала в постели без сна, иногда случалось, что не только ее теперешнее состояние, а и вся ее жизнь, ее прошлое вплоть до нынешнего дня, представлялись ей такими далекими и чуждыми, словно и не были ее собственными. Отец, мать, Альфред, Макс, Казимир — все они витали в ее воспоминаниях как бы нереально, а самым нереальным, даже невозможным воспринималось ею то, что в ее лоне образуется нечто новое, живое и реальное, причем сама она нисколечко не замечает, что в ее безгласном и бесчувственном лоне растет ее ребенок, внук ее родителей, существо, которому уже предопределена своя судьба, в которой будут и юность, и старость, и счастье, и несчастье, а также любовь, болезни и смерть, как и у других людей, как и у нее самой. А поскольку она никак не могла этого постичь, то ей продолжало казаться, будто ничего этого вообще не может быть, будто она — вопреки всему — ошибается.