— Кому родные, кому седьмая вода на киселе.
— Вот так и мучаюсь, — крутит головой Дениска. — Ведьма по сравнению с ней — ангел небесный. Эх, да что там! Полает — перестанет. А тебя, Тимка, я в коногоны определю. Знаешь такую песню? «...А молодого коногона несут с разбитой головой!» Так-то! Будем с тобой коняшек гонять, деньгу зашибать. Глядишь, и пробьемся с хлеба на пряники. Ну, еще по махонькой да на покой, завтра чуть свет глаза продирать. За твое здоровьице!..
Татьяне Карповне с Тимкой Авдотья в сенцах постелила. Дениска выговаривать ей стал, а Татьяна Карповна остановила. Хорошо, мол, там будет: прохладнее, воздух свежее.
Тимка ночью крепко спит. А тут — место ли новое, тревога ли какая — взял и проснулся. Видит, дверь в сенцах открыта и на пороге маманя сидит. Одетая, платком повязанная, будто с вечера не ложилась.
Встает Тимка с постели, к матери подсаживается.
— Ты чего, маманя?
— Не могу я здесь жить, Тимошенька. Лучше в свою клетушку вернуться, иль в лесу переждать. Непривычна я к таким попрекам, не могу терпеть наговоры всякие.
— Нельзя нам в Межгорье, — Тимка доверчиво прижимается к матери. — Я с Дениской насчет зимовьюшки поговорю. В лесу поживем, силки буду ставить, как-нито прокормимся. А там батяня придет, в другое место определит.
— Што ж нельзя-то? — не соглашается Татьяна Карповна. — Дарьюшка сказывала, пока, мол, я жива, никто тебя, Татьяна Карповна, не тронет.
— Так ее и послушали.
— Может, и послушают, — задумывается Татьяна Карповна. — Дарьюшка в селе на многих силу имеет. Опять же хозяйство у нас какое-никакое: одежа-обужа. Тебе полгорюшка, а у меня сердце изболелось.
Хорошо Татьяне Карповне с сыном: малая, но защита. А время такое: любого свернет-скрутит. Платоша вон чудом жив остался.
— Ты ложись, сынок, а я посижу, подумаю...
Долго спит Тимка, до солнышка. И еще бы, наверно, спал, если б Авдотья не разбудила.
Дениски дома нет, мамани тоже не видно. Авдотья в избе возится, пол веником трет.
— Тетка Авдотья, маманя куда ушла?
— Не знаю. Вали отсюда, не мешай!
Шарит Тимка по избе, узел, что принесли, ищет. Нет узла, нигде не видать. Разве Авдотья куда переложила?
— Тетка Авдотья, узел наш где?
— Черти с квасом слопали! — щерится Авдотья. — Уйдешь ты отсель, иль веником погнать?
«Домой маманя ушла! — мелькает мысль в Тимкиной голове. — Куда ж больше? Выдра эта выгнала».
— Тебе было сказано передать, чтобы к отцу своему подавался. Вот и сматывайся. — Авдотья сегодня еще злее, чем вчера.
«Как бы не так! — решает Тимка. — Нельзя маманю бросить».
Не прощаясь, Тимка выбегает на улицу. Он летит по поселку, босоногий, растрепанный, испуганный. Порванная гача бьется о щиколотку, разлетаются по ветру белые волосы. Скорей, скорей! Лесом, полем, с горки на горку. Скорей, скорей! Может, по дороге нагонит? Ах, маманя, маманя! Зачем поторопилась?