— Ни к чему тянуть, начинаем вечеринку! — Он вытягивает руку, как цирковой конферансье. — В гостях у «Ночной вечеринки» группа Shed Seven!
Камера отъезжает, точно потеряв к ним интерес, и в его голове поверх звуков музыки раздаются голоса.
— Сьюки, ты в порядке? — спрашивает продюсер. Декстер умоляюще смотрит на нее. Сьюки встречает его взгляд, прищурившись. Она могла бы им все рассказать — что Декстер пьян, что он алкоголик в полном дерьме и непрофессионал, с которым нельзя иметь дело.
— Все нормально, — отвечает она. — Не в то горло попало.
— Сейчас пришлем кого-нибудь поправить грим. Две минуты, ребята. И Декстер, возьми себя в руки, ладно?
Да, надо взять себя в руки, приказывает он себе; но мониторы показывают, что до конца эфира еще пятьдесят шесть минут двадцать две секунды, и он вдруг испытывает неуверенность, что сможет это сделать.
* * *
Аплодисменты! Таких аплодисментов она еще не слышала: они отражаются от стен спортивного зала. И пусть оркестр фальшивил, а солисты пели так, будто кто-то тянул кошку за хвост, пусть возникли кое-какие технические проблемы вроде пропавшего реквизита и обрушившихся декораций, пусть в зале были одни родители, готовые простить юным актерам любые оплошности, спектакль они отыграли на славу. Когда Нэнси умерла, плакал даже учитель химии мистер Симмонс, а погоня по лондонским крышам, для демонстрации которой она использовала театральный прием отображения теней актеров, и вовсе сопровождалась ахами и вздохами, которыми обычно встречают фейерверки. Соня Ричардс блистала, как Эмма и предсказывала; девочке досталось больше всего оваций, а Мартину Доусону осталось лишь скрипеть зубами. Им хлопали, их вызывали на бис, а теперь зрители топают по скамейкам и висят на шведских стенках, а плачущая Соня — боже, она действительно плачет! — толкает Эмму на сцену, хватает ее за руку и говорит: «Какая же вы молодец, мисс, как же это здорово, как здорово!» Казалось бы, ничего такого, школьный спектакль — но сердце Эммы часто бьется в груди, а улыбка не желает сходить с ее лица. Под фальшивый аккомпанемент оркестра она держит за руки своих четырнадцатилетних учеников и кланяется, кланяется, кланяется. Ее переполняет восторг оттого, что она делает что-то хорошее, и впервые за десять недель ей больше не хочется врезать Лайонелу Барту.
На фуршете после спектакля дешевая кока-кола льется рекой, а для взрослых есть пять бутылок грушевого сидра. Иэн сидит в уголке спортивного зала с тарелкой котлет по-киевски и пластиковым стаканчиком с горячим лекарством от простуды, которое он принес на вечеринку специально для себя. Он массирует свой заложенный нос, улыбается и терпеливо ждет, пока Эмма выслушает все комплименты. «Прямо как профессиональные актеры», — говорит кто-то, хоть это и неправда, и даже когда Родни Чанс, игравший Фагина, перевозбудившись от кофеина в газировке, говорит ей, что «для учительницы у нее фигурка ничего», она принимает это как должное. Ее поздравляет мистер Годалминг («Прошу, зовите меня Филом»), а его жена Фиона, краснощекая, как фермерша, скучающе и неприветливо косится на них со стороны. «В сентябре обсудим ваше будущее в нашей школе», — добавляет директор, наклоняется и целует ее в щеку. Кое-кто из детей (и учителей) присвистывает.