– Я, – медленно произнес Похъянен, – думаю, что это – дырка от пули. И еще я думаю, что мы должны отправить это в лабораторию и попросить их поискать остатки пороха и металла.
– Медведь его не убивал, – пробормотала Ребекка. – Он его съел, но не убивал.
Похъянен бросил на нее взгляд, смысла которого Мартинссон не могла до конца понять.
– Все ты со своими снами, – проговорил он наконец.
Затем потряс головой.
– Я…
– Пьян в драбадан, – закончила за него Ребекка. – Ну, что скажешь – может, в баньку?
Еще дедушка Ребекки вместе с братьями срубил на берегу баньку. Она была выкрашена фалунской красной краской и имела крылечко с двумя деревянными скамьями, на каждой из которых могли поместиться двое. Предбанник с камином, где можно было переодеться. Затем моечная с ведрами, ковшиками и тазами. А в самой глубине – святая святых, парная, растапливаемая дровами, с окошком в сторону реки.
И Похъянен, и Ребекка Мартинссон выросли в местах, где мужчины и женщины с незапамятных времен без стеснения сидели вместе в бане. Изможденное тело, отмеченное возрастом или многочисленными родами, – в бане нечего было стесняться. Молодые округлости в нужных местах, кожа как лепестки цветов – в бане можно было не опасаться нескромных взглядов.
Ребекка наносила воды и растопила баню, пока Похъянен, ругаясь от удовольствия, пил пиво и отогревал свое тощее тело у камина в предбаннике.
Потом они пошли париться. Ребекка, которая лучше переносила жар, сидела на самом верху. Пот тек в глаза солеными ручьями, вода шипела на раскаленных камнях, пар поднимался к потолку.
Они беседовали о том, о чем люди обычно говорят в бане. Что хорошо бы сейчас похлестаться березовым веником, но где его достанешь в такое время года, ведь на ветках должны быть листочки. Что это единственный способ помыться по-настоящему, не то что плескаться в собственной грязи в ванне. Они говорили о том, как раньше топили по-черному и растапливали так, что все раскалялось. Они обменивались детскими воспоминаниями о бане и обсуждали, какое адское изобретение все эти электрические агрегаты.
Они чесались и разглядывали серую мертвую кожу под ногтями. Опуская головы, они стонали от удовольствия, смешанного с болью, когда Ребекка выливала еще воды на камни и первая волна пара достигала кожи. Ребекка дула себе на руку и, как всегда, удивлялась, что именно на том месте, куда дуешь, становится особенно горячо.
Дважды уходила Ребекка в ночь, в метель, и окуналась в холодную зимнюю реку. Похъянен не захотел, но изъявил желание искупаться в полынье, если его пригласят в баньку на Рождество. Щен, лежавший у камина и кайфовавший, побежал за хозяйкой, возмущенно гавкая, ловя пастью падающий снег, и в конце концов плюхнулся в воду следом за Ребеккой.