Она потрясла головой, с детским «merci» приняла платок, высморкалась, судорожно вздохнула, переглотнула и заговорила, и в следующий миг все рухнуло, все.
Она не может открыться мужу сейчас, когда он так болен. Вану придется подождать, пока Андрей не оправится настолько, чтобы вынести новость, а это, возможно, потребует времени. Конечно, она сделает все, чтобы его вылечить, в Аризоне есть один врач, настоящий волшебник…
– Это значит – подлатать сукина сына, перед тем как повесить, – сказал Ван.
– И подумать только, – воскликнула Ада, взмахнув перед собою руками, как будто роняя крышку или поднос, – подумать только, он так старательно все скрывал! Ну как я могу теперь бросить его!
– Да, все та же история – флейтист, которого нужно вылечить от импотенции, отчаянный доброволец, который, может быть, не вернется с далекой войны!
– Ne ricane pas![330] – вскрикнула Ада. – Беднячок, беднячок! Как ты смеешь глумиться?
С самых юных лет в натуре Вана укоренилась склонность разряжать ярость и разочарование высокопарно-темными возгласами, причинявшими такую же боль, как зазубренный ноготь, зацепившийся за атлас, которым выстлана преисподняя.
– Замок верный, замок светлый! – восклицал он теперь. – Елена Троянская, Ада Ардис! Ты изменила Дереву и Ночнице!
– Перестань (stop, cesse)!
– Ардис Первый, Ардис Второй, Загорелый Мужчина в Шляпе, а теперь и Красная Гора…
– Перестань! – повторяла Ада (как дурачок, успокаивающий эпилептика).
– Oh! Qui me rendra mon Hélène…[331]
– Ах, перестань же!
– …et le phalène.
– Je t’empile («prie» и «supplie»),[332] перестань, Ван. Tu sais que j’en vais mourir.
– Но, но, но, – (всякий раз ударяя себя в лоб), – быть в двух шагах от, от, от… – и тут этот идиот превращается в Китса!
– Боже мой, мне пора. Скажи же мне что-нибудь, мой милый, единственный, что-нибудь, что мне поможет!
Узкая бездна безмолвия, нарушаемая лишь барабанящим по свесам дождем.
– Останься со мной, девочка, – сказал Ван, забыв обо всем – о гордости, гневе, условностях обиходного сострадания.
На миг она, похоже, заколебалась – или хотя бы представила себе такую возможность; но зычный голос долетел к ним с подъездного пути: там, в серой накидке и мужской шляпе, стояла Дороти, энергично маша нераскрытым зонтом.
– Не могу, не могу, я напишу тебе, – прошептала сквозь слезы бедная моя любовь.
Ван поцеловал холодную, словно древесный лист, руку и, предоставив «Бельвью» заботиться о его машине, всем трем лебедям – о его манатках, а мадам Скарлет – о нездоровой коже Эвелин, отшагал по раскисшим дорогам с десяток километров до Ренназа и улетел оттуда в Ниццу, в Бискру, на Мыс, в Найроби, к хребту Бассет…