— Шифровка?
— Не исключено.
— Ох, мне нужно на комбинат! — забеспокоился я.
— Не спешите, есть время. Телеграмму на комбинате получат не раньше десяти — я просил… Там будете — тоже не активничайте очень; наблюдайте потихоньку и все. Кто чесночку поел, сам скажется…
Телеграмму из проходной принесли при мне. Я как раз сидел в диспетчерской у Тиунова и нудно выспрашивал про Смагина: с кем он говорил сегодня, чем занимался, не просился ли в рейс?
Тиунов пробежал телеграмму глазами, швырнул в сердцах на стол:
— Опять — пять! Вот уж верно: беда одна не ходит. Ну, кого туда слать? Изосимов выходной. Смагина? — он покосился на меня. — Смагин тоже отпадает…
Телеграмма так и осталась лежать на столе. Подходили шоферы, любопытствовали, читали, качали головами.
Ни от кого чесноком не пахло, хотя я принюхивался, как мог.
Вернулся из поездки Бондарь — возил в подсобное хозяйство пищевые отходы из столовых комбината. Повертел, как и все, в руках телеграмму от Васина — и вдруг заволновался. Пристал к Тиунову, как банный лист: пошли меня да пошли!
Я навострил уши. Бондарь? Неужели дед Бондарь?
Тиунов отговаривал:
— У тебя же завтра отгул. Когда еще выберем свободный день!
— Не надо мне отгула, бог с ним! Пусть идет в пользу государства.
— Намаешься на перекладных — к морозу потянуло. Глянь: небо ясное.
— Чай, не хлюпик. Оденусь потеплее — делов-то!
Тиунову не хотелось его посылать:
— Какая тебе корысть?
— Сам погибай, товарища выручай! — напыщенно произнес Бондарь.
Все, кто были в диспетчерской, загрохотали. Наверное, не таким, совсем не таким проявил себя здесь старый шофер.
— Нет, ты правду скажи, — настаивал, тоже улыбаясь, Тиунов. — Вот скажешь правду — тогда пошлю.
— Ну… Братан у меня там. Спроведую заодно.
— Вот теперь понятно. Ладно, езжай!
Бондарь обрадовался…
Я пробрался в безлюдную бухгалтерию, не зажигая света нащупал аппарат на столе главного бухгалтера и позвонил Глебу Максимовичу, сообщив одно только слово:
— Бондарь!
На этом моя сегодняшняя миссия заканчивалась.
Рано утром, еще совсем темно было, меня разбудил отчаянный стук в дверь. Я скатился с нар, сбросил крючок с двери.
Кимка! Он опять уходил ночевать к Тиуновым.
— Ты что? Обалдел — так стучать.
— А ну его! — Надулся: злится.
— Кого?
Молчит.
— Выкладывай живо, а то пойду сам спрошу.
Забубнил:
— Вовкин папа… Им вчера машинку швейную принесли, так мы ее вечером немножко починили. А он сейчас с работы пришел — и шуметь. А чего шуметь? Она так и так была вся разломанная, а теперь даже крутится, если сильно нажать.
Швейная машинка!… С меня слетели остатки сна.