Сергей встряхнул засыпанную осколками оконного стекла гимнастерку. Из пустого оконного проема тянуло резкой химической гарью, которую все еще перебивал аромат жасмина. Но вскоре все забила густая кирпичная пыль. Ни о чем не думая, он быстро натягивал сапоги, не забыв вытряхнуть из них вездесущую стеклянную крошку. В коридоре кто-то орал «Рота в ружье!», кто-то истошно выл от нестерпимой боли. Где-то близко ударила пушка — гулко и жарко встрепенулся воздух.
Стрельба то разгоралась огненной россыпью, то затихала до редких одиночных выстрелов, И снова переходила в бешеную беспорядочную трескотню.
С фотоаппаратом на груди и с наганом в руке Лобов выскочил из казармы в грохот, в трескучую пальбу, в удушливый дым и густую кирпичную пыль. Посвистывали пули, но откуда они прилетали, понять было нельзя. А вот истошное конское ржанье неслось явно с Кобринского укрепления, где располагались коновязи артиллерийских битюгов. Перепуганные и раненые кони рвались с постромок, оглашая все вокруг душераздирающим предсмертным визгом.
В предутренней мгле, в пылевой завесе мелькали в клубах дыма полуодетые бойцы — кто в майках, кто в нательных рубахах, кто в гимнастерках… С оружием и без они бежали к выходу из цитадели — к призывно белеющим Трехарочным воротам. Сергей бросился в общий поток, выискивая сюжеты для снимков. Но снимать было нечего. Толпа бегущих полураздетых и большей частью безоружных красноармейцев никак не годилась для первополосного репортажа. Тем не менее, обернувшись и увидев волну мчащихся бойцов, он, не выпуская нагана из руки, сделал несколько снимков, выцеливая в кадры тех, кто бежал с винтовками. Поодаль рванул снаряд, и взрывной волной выбило из рук камеру, а самого фотографа швырнуло наземь. По счастью, ремешок «лейки» был накинут на шею, и далеко она не улетела, зато ударная волна саданула Лобова о груду битых кирпичей пребольно. Сергей с трудом поднялся и, прихрамывая, побежал дальше — к Трехарочным воротам. Все три их и без того нешироких прохода были плотно забиты людьми. Казалось, все живое пыталось выскочить из огненного кольца горящей цитадели, но легче было протащить трех верблюдов через три игольных ушка, чем эту толпу, обезумевших от внезапно налетевшей смерти, пропустить через арки массивных кирпичных ворот. Через них пытались проскочить перемешанные в одну орду стрелковые роты, артиллерийские дивизионы, бойцы разведбата, связисты, конвойщики, шофера автобата, хозяйственники и прочий военный люд — все, кого застигла в Крепости роковая ночь. Любой немецкий снаряд, любая мина без промаха находили свои жертвы. Осколки и пули впивались в спины, в плечи, головы, и мертвые мешали бежать живым. Вопили раненые, еще не потерявшие сознания от немыслимой боли, отчаянно матерились застрявшие в проходах, прижатые к стенам натиском толпы. Сергей видел, как у бежавшего впереди него старшины вдруг облилась кровью лысая голова, и он рухнул прямо ему под ноги. Лобов, споткнулся, присел и кто-то уже навалился на него сзади и, возможно, тем самым спас ему жизнь, сам о том уже не ведая, ибо принял между лопатками увесистый стальной осколок, летевший явно в Сергея. Лобов сбросил с себя тяжелое мертвеющее тело и отполз в сторону. Инстинкт самосохранения повелел ему держаться подальше от этого гиблого места, от этих ворот смерти, и он пополз влево — в сторону дымящей казармы цитадельного кольца. Ползком, ползком, а то и короткими перебежками добрался он до кирпичных стен, уже изрядно «исклеванных» осколками и пулями.