«Проберусь через казарму и выпрыгну через окна внешней стороны», — решил он. Но тут немцы обрушили такой шквал огня, что даже головы было не поднять, не то что встать и забраться в окно. Осколки с яростным фырканьем отскакивали от стен, и Сергей лежал, прикрыв камеру грудью, а голову руками. Наган он не выпустил и надеялся хоть немного заслонить череп сталью револьвера. Он тупо лежал, отсчитывая, быть может, последние секунды своей жизни…
Ирина! Какое счастье, что она не видит, как позорно распластался он по земле, не сделав еще ни одного выстрела по врагу. Эта мысль заставила его приподнять голову и увидеть зеленовато-серые фигурки бегущих по двору цитадели немцев. Они перемещались правильной цепью, почти не пригибаясь, ведя из автоматов огонь сходу.
Сергей перекатился в приямок полуподвального окна. Оттуда, как из окопчика, он стал стрелять из нагана. После третьего выстрела понял, что палит в белый свет и решил подпустить цепь поближе. И когда подпустил и увидел, какой великолепный кадр открывается ему снизу, достал фотоаппарат и стал ловить в видоискатель вражеских солдат. По счастью, он был здесь не один: из соседних и верхних окон защелкали хлесткие винтовочные выстрелы, а потом зашелся в длинной очереди станковый пулемет. Пехотинцы залегли, но отвечать на огонь не стали. Вместо них по казарме ударили минометы. Полуоглушенный от близкого взрыва, Сергей спрыгнул из цокольного окна в подвал. Там уже спасался от артогня какой-то народ. В полумраке малиново тлели огоньки папирос, кто-то в углу стонал, кто-то костерил немцев в Бога, душу, мать…
— Ну, гансы поганые, подлые твари, ох и расплатитесь вы, ядрена корень!
Там наверху уже рассвело, и из подвальных окон косо падали солнечные снопы, насыщенные густой пылью. Те, у кого было оружие, стоял в их проемах и изредка постреливал из винтовок в видимые только им одним цели. Те, у кого оружия не было, жались по углам и за подпорами, опасаясь залетных в окна осколков.
— Затянулась, однако, провокация… — заметил кто-то из полутьмы.
— Какая, на хрен, провокация! — возмутился другой голос. — Война это самая настоящая!
— Ну, ничего, наши к вечеру вернутся, покажут им кузькину мать!
«К вечеру?! — затосковал Сергей. — Ясное дело — Ирина его сегодня не дождется. И завтра, наверное, тоже. Как она там? Минск от границы далеко. Там должно быть тихо. Наверное, по радио все расскажут. Беспокоиться станет. За кого — за меня или за мужа? Или за обоих?» Ему очень хотелось, чтобы Ирина переживала только за него одного.
Пальба нарастала. И вдруг до Сергея дошло, что он уже двадцать раз мог быть убит, и никогда бы уже больше не обнял свою любимую, никогда бы не ощутил запаха ее волос, вкуса ее губ… Он даже подумать бы о ней не смог никогда и вообще ни о чем уже больше никогда не думал.