Когда «Медведь» и «Рыбий зуб», дойдя до края первой стамухи, вплотную подошли к ледяному потоку, ни одной головы не поднималось над льдинами, не было видно ни одного тела. Лишь обломок мачты с повисшим на нем обрывком паруса остался на одном из торосов.
В гробовом молчании мореходцы смотрели на алые пятна крови, видневшиеся на льдинах. Кивиль плакала, присев у мачты.
— Господи, за что наказуешь? — крестясь, прошептал Афанасий Андреев.
По его старческим щекам текли слезы. Люди поснимали шапки и крестились.
— Вот, Ивашко, из шестидесяти душ только треть нас осталась, — сказал Ефим Меркурьев Нестерову, второму покрученику Андреева.
Попов услышал его слова.
— Счастье не палка, Ефим, в руки не возьмешь, — ответил он.
Мореходцы повернули кочи. Треск, грохот, стон льда и ветра неслись со всех сторон. Стамухи трещали и качались, выдерживая чудовищный напор льдов. Суровые лица гребцов обращались то к одной стороне прохода, то к другой. Над головами мореходцев с резкими криками низко проносились белые чайки.
— Сколь дивно восходящее солнце! — воскликнул Попов, увлекая жену из казенки.
Он заметно похудел за три месяца плавания, но хорошо загорел, и выражение лица стало тверже. Весь облик Попова говорил, что это уж не купеческий приказчик, а кормщик коча, мореход, землепроходец. Скрытая нравственная сила направляла этого человека. Она светилась в его взгляде, делала каждое движение волевым и точным. Человек уж не плыл по ветру, он смело шел, зная, куда идет. Ему казалось, что нет силы, способной его удержать.
— Камень красным пламенем пылает, — говорил Попов. — Смотри! А это облако над солнцем! Сколь ярки его цвета!
Смуглые щеки Кивили разрумянились. Не вполне понимая мужа, она чутьем улавливала его мысль. Она отвечала на своем языке, протягивая руки к солнцу:
— Привет тебе, тойон Юрюнг-Айыы!
— Уруй! Уайях! — подхватил старый Удима, взмахивая руками.
Покрученик Тимофей Месин, стоявший на руле, снял шапку и отер ею лоб. Не в силах удержаться, он откашлялся и проговорил сверху, с мостика:
— Чудно окрест, хозяин! Глянь-ко, льдины-то будто выкрашенные: то зелеными, то розовыми кажутся.
— А вон та, Тимоша, чистый изумруд! Камень такой есть самоцветный.
Попов и Кивиль подошли к носу коча, где возле алажки[89], укрывшись кухлянками, на плотике спали покрученики Филипп Александров и Терентий Назаров. Молодые люди увидели «Рыбий зуб», режущий сверкавшие на солнце волны, а за ним неотступную «Рысь». Последние дни, встревоженный дерзостью анкудиновцев, Дежнев приказал Попову идти впереди. Держась между «Медведем» и «Рысью», Дежнев и «Медведя» с глаз не выпускал и, в случае нападения Анкудинова, мог принять его удар на себя.